Божий поселок - Шаукат Сиддики

В комнате профессора Калимуллы горел свет и слышался мягкий шелест лопастей вентилятора. Ноша прошел мимо и заглянул в полуоткрытую дверь комнаты Надиры. Девушка читала, склонившись над книгой. Неяркий свет настольной лампы скупо освещал ее красивое лицо. Легкий ветерок врывался в комнату через открытое окно и играл прядкой ее волос.

Ноша тихо вошел в комнату и, остановившись за спиной девушки, положил перед ней подвески. Яркий блеск ослепил Надиру. Она удивленно взглянула на подвески и, повернув к Ноше недовольное лицо, строго спросила:

— Зачем ты это купил?

Ноша молча глядел на нее. Надира повертела в руках подвески и повторила:

— Я тебя спрашиваю, зачем ты купил эти подвески?

— Для тебя.

— Для меня? — захлопала она глазами, а потом немного ехидно продолжила:—Уважаемый господин, я в этих безделушках не нуждаюсь. Вы лучше посмотрите на свою рубашку. Масляные пятна разукрасили на ней африканские джунгли. И это ваша единственная рубашка!

— Я купил себе две сорочки,— живо отозвался Ноша.

Он развернул пакет и разложил перед ней свои покупки. Надира мельком взглянула на них, положила подвески в коробочку и протянула Ноше.

— Впредь никогда не покупай таких вещей. Можешь оставить их себе, мне они совсем не нужны.

Ноше было обидно. Он посмотрел на Надиру долгим взглядом, взял коробочку и повернулся к выходу.

— Ты ужинал? — спросила Надира, когда он был уже в дверях.

— Нет!

— Так пойдем, поужинай.

— Я не хочу! — резко бросил он, выходя из комнаты.

Расстроенный, он прошел к себе и лег в постель. Он долго ворочался, вспоминая выражение лица и голос Надиры, когда она возвращала ему подарок, который он с такой радостью выбирал для нее. Видимо, она считает его грубым, недостойным, если не захотела принять от него подарка. Он никак не мог успокоиться, сердце сжимала обида. Было уже поздно, когда Ноша сквозь дремоту услышал легкие шаги, потом чье-то дыхание над собой.

Он открыл глаза, вглядываясь в темноту. Чья-то нежная рука коснулась его лба, и в тот же миг раздался шепот Надиры:

— Ноша!

Ноша притворился спящим. «Зачем она пришла ко мне в такое время?» — подумал он, затем приподнялся, сел.

— В чем дело, Надира?

— На, поешь, ты ведь с утра ничего не ел,— мягко сказала девушка.

Ноша молча встал, зажег свет. Надира сидела на краю его кровати с подносом в руках.

— Помой руки и садись поешь.

Ноша покорно пошел в ванную, вымыл руки и, вернувшись, сел за стол.

— Верни мне коробочку с подвесками,— попросила Надира.

Ноша вытащил из-под подушки коробочку.

— Только, пожалуйста, впредь мне ничего не покупай. Тебе самому нужно многое.

Ноша продолжал молча есть.

— Ты не обиделся на меня? Я хотела наказать тебя,— она улыбнулась.

Ноша удивленно взглянул на нее. Надира была серьезна, высоко подняв голову, она смотрела на него, как учитель на ученика.

Покончив с ужином, Ноша собрал тарелки и хотел отнести их на кухню, но Надира снова заворчала на него:

— Не вмешивайся в женские дела. Тебе завтра рано вставать, ложись спать.

Она вышла. Ноша сидел, прислушиваясь к ее удаляющимся шагам.

Это было не в первый раз. Надира всегда так с ним разговаривала. И хотя она была немного моложе Ноши, но держала себя как старшая — постоянно отчитывала его и поучала. Сначала Ношу раздражали ее нравоучения, но постепенно он привык к ним и стал следить за собой. Теперь он уже не хохотал во все горло, говорил негромко и не торопясь. Изменился он и внешне — перестал подражать киноактерам, укоротил волосы, носил платье нормального покроя.

С профессором Ноша встречался только за завтраком, да и то Калимулла был в это время погружен в чтение газет. Когда же они нечаянно сталкивались в коридорах, то профессор проходил мимо, не говоря ни слова, словно и не замечая Ношу.

Однажды он заглянул в комнату Ноши.

— Ты знаешь, о чем я подумал? Не поступить ли тебе в школу?

— Но я ведь работаю,— мягко возразил Ноша.

— Верно, я совсем забыл об этом. А что ты думаешь о вечерней школе? Правда, они все очень неважные. Я знаю одного преподавателя. Он работает в вечерней школе, а днем исполняет обязанности цензора. Что общего между цензором и преподавателем школы — я так и не могу понять. По-моему, он и на уроках занимается только тем, что проверяет направление мыслей своих учеников,— засмеялся профессор.

Ноша слушал его молча.

— Ничто не мешает тебе стать инженером,— продолжал он.— Все дело в том, как получить образование... Образование...— бормотал он себе под нос. Потом, словно очнувшись, неожиданно спросил: —А почему бы тебе не бросить работу? Тебе, конечно, обязательно нужно зарабатывать. Но... Об этом придется подумать.

И он вышел из комнаты.

После этого разговора они долго не виделись.

Надира, так же как и отец, была очень странная. Чуть что она хмурила брови и глаза ее сердито сверкали, а иногда она молча улыбалась, даже если Ноша грубил ей.

Однажды произошел такой случай. Ноша проходил мимо Надиры в яркой рубашке с изображениями полураздетых женщин.

— Ноша, это очень грубая шутка,— бросила она ему вслед.

— В чем дело? — не понял он.

— Ты в этой рубашке похож на этикетку от мыла.

Ноша обиделся, но промолчал.

— Ты похож сейчас на дикаря, польстившегося на яркую, но пошлую вещь.

В этот день она еще несколько раз задевала его, и Ноша не выдержал.

— Я же не дразню тебя воробьихой за то, что ты бог знает как причесываешься и носишь какие-то серые, старушечьи платья!

Он ожидал, что Надира отчитает его за такую грубость, но она только расхохоталась.

— Извини меня, Ноша. Я не должна была говорить тебе этого,— мягко сказала она.— Я прошу у тебя прощения*

И таких случаев было немало. Ноша никак не мог понять, что она за девушка. Мать ее была простая женщина. Она болела ревматизмом, и иногда у нее случались сердечные приступы. Почти все время она проводила в постели. Когда Ноша впервые появился в доме, она отнеслась к нему очень холодно и долгое время даже не разговаривала с ним, но потом они стали друзьями. Ноша терпеливо и заботливо ухаживал за ней. Он часами растирал ей ноги, массировал голову, с трудом доставал для нее редкие лекарства.

Женщина часто рассказывала ему о себе, о муже, вспоминала молодость. Кого-то хвалила, кого-то ругала, на кого-то жаловалась. Только один Ноша мог молча выслушивать все и потому стал для нее просто необходим.

Ноша чувствовал себя как в родной семье. Стеснение первых дней давно прошло. Ко всем в доме у него был свой подход, свой «ключик». Иногда ему приходилось хитрить и подлизываться, иногда делать вид обиженного, но никогда он не успокаивался, пока не добивался своего.

И только чудаковатый старик-профессор, как был, так и остался для Ноши загадкой. Уж слишком заумно говорил он обо всем, и Ноше трудно было понять его.

Ill

Окна и двери комнаты были плотно закрыты: на улице бушевал смерч. Султана лежала на постели, в легком платьице, задыхаясь от жары и духоты. Ее обнаженные руки были раскинуты на подушках, лицо — бледное, глаза — воспаленные.

Пролежав целый месяц в больнице, она только неделю назад вернулась домой. Рядом с ее кроватью стояла колыбелька с младенцем. Это был ее сын, такой же широколицый, как Нияз. Три дня Султана была на грани смерти. Ребенок родился под утро. Султане стало плохо еще с вечера. Она несколько раз теряла сознание, пульс едва прощупывался. Покрывшись холодным потом, с ввалившимися глазами, молодая женщина лежала в забытье на узкой больничной койке.

Опасаясь за ее жизнь, женщина-врач решила позвонить Ниязу. В тот вечер он выпил лишнего и крепко уснул. Выслушав врача, Нияз ответил, что не сможет приехать раньше, чем утром, и бросил трубку.

До четырех часов утра Султана была в очень тяжелом состоянии. Не стало ей легче и после родов. Нияз приехал в больницу в семь утра. Ему сообщили, что у него родился сын и что Султана чувствует себя плохо и очень слаба. Рождение сына его обрадовало, но радость эта была омрачена тяжелым состоянием Султаны. Пройти к ней ему не разрешили, но пообещали показать сына. Ждать пришлось более часа. Все это время Нияз беспокойно ходил по больничному коридору из угла в угол. Наконец сиделка вынесла ребенка. Нияз склонился над ним, посмотрел на его сморщенное личико и нежно поцеловал в лобик. Он сразу полюбил его.

Султана, вернувшись домой, удивилась — так много игрушек припас он для сына. Утром рано Нияз заходил в комнату к Султане, целовал малыша в лоб и долго забавлялся с ним. Вечером, придя с работы, он тоже играл с ним, строил рожи, кукарекал, мяукал.

Султане было приятно, что Нияз так любит ребенка. Она и сама очень любила малыша, хотя до рождения ненавидела его. Когда она почувствовала, что беременна, то весь день проплакала. Ненависть к развивающемуся в ее утробе существу росла день ото дня. Она молила бога, чтобы он умер, как только появится на свет. Султана даже заболела из-за этого, похудела, осунулась. На Нияза она смотреть спокойно не могла, огрызалась по малейшему поводу и часами сидела, запершись в комнате, и плакала Большую часть времени она проводила одна, избегая даже слуг. Она думала, что задушит ребенка, как только родит, а теперь жила" только для него, все время была занята только им. Даже к Ниязу она стала внимательнее. Раньше Султана избегала его, почти не разговаривала, а если и разговаривала, то очень холодно. В ее тоне так и чувствовалась скрытая ненависть. Теперь же они подолгу сидели рядом, любуясь сыном.