Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

гонялись за новинками и редкостями и собирали домашние библиотеки – но у него был в этом деле свой особый интерес. С тоски, от пустоты внутренней – уходил из дома на Кузнецкий мост, к книжным барыгам, собирателям, букинистам, «искал Бунина в любом виде». Денег не было, брал в долг и покупал томики с портретами и биографиями членов государственной думы 1905 года – странная покупка в 1959 советском году, когда дореволюционная история казалась давно отжившей дребеденью. «У Трифонова имелись почти полные комплекты таких очень редких журналов, как “Каторга и ссылка”, “Былое”. Журналы были аккуратно переплетены: писатель пользовался услугами частного переплетчика»[408]. И вопросы – как всё это вышло, как, почему? – его не отпускали.

Всё о том же, всё тот же поиск – книг, убранных в спецхраны, которые он, найдя, «потаённо и сладко почитывал», запрещённых, изъятых, писателей, которых цензоры вымарали из литературы, отца, которого увели летней ночью с дачи в Серебряном бору. В 1967 году Трифонов нашёл человека, сидевшего с отцом в одной камере на Лубянке. А ведь дом на Лубянке для ЧК – НКВД присмотрел его отец в 1918 году – ходил по Москве с товарищами, выбирал. Много кого находил Трифонов в своём поиске ответов – нашёл внучатую племянницу Германа Лопатина, отыскивал в маленьких квартирах в новых районах Москвы тихо живущих там стариков. Старики рассказывали, но просили не называть их имён. «Напуган на всю жизнь», – написал он об одном из них. Павел Евграфович, старик из его книги, сорок лет спустя даже в мыслях не мог произнести слова «арест», называл – «расставались не по своей воле».

Трифонов знал этот страх с детства. Страх – то, что он назвал «особая формация страха»[409], а почему особая, без объяснений понимают те, кто с таким страхом жил – вошёл в него, растворился в нём. Микродоза, всего лишь одна молекула страха, вошедшая в любую мысль и любое чувство, меняет их состав, изменяет их вещество.

Ему была дана способность погружения во время и в человека, в его помыслы, о которых человек часто и сам не знает, – «во множестве мелких, неотлипчивых, жалящих, грязноватых делишек, без которых не существует жизни»[410]. Интеллигента брежневского времени – а как долго, как бесконечно долго шло, а вернее, стояло это мучительное время – он видел насквозь, во всех его страстях, в его желаниях и тщеславии, в его слабости и ничтожности тоже. «Он был ленив и не до конца подонок. Это ему мешало»[411]. То есть лень мешала быть подонком до конца. Безжалостно он видел человека. А в конце всё равно оставалась тоска и ощущение чего-то смятого, несбывшегося, утерянного.

Потому что, глядя внутрь себя и в глубину человека, он знал, что там, в этой тёмной глубине, обязательно скрыто что-то тайное, позорное и подлое. Вычёрпывая глубину человека, вынимая из него пригоршнями и страницами его внутреннее болото, снимая слои ощущений, рано или поздно обязательно доберёшься до скользкого, склизкого комка на дне… Во всей советской жизни, раскидывавшейся во все стороны, уходившей в разные концы света линиями железных дорог, занимавшей каждый день семинарами, встречами и прочим – было вот это тайное, о чём сказать нельзя.

Отец Трифонова, человек с усами, в круглых очках, «враг народа», изъятый из жизни, расстрелянный после пятнадцатиминутного так называемого суда, – обстоятельств его расстрела сын не знал, не мог знать. Жена Трифонова (первая жена), певица Большого театра, была среди тех, кого возили к Берии… Там, в глубине жизни, был этот набухший гноем, пульсировавший, не дававший жить комок.

«Он догадывался, что не надо догадываться, и, догадываясь, как бы в то же время не догадывался ни о чём»[412].

Чтобы понять, чтобы написать, надо дочёрпывать до конца, «дочёрпывать последнее, доходить до дна». Но то, что там, на тёмном, склизком дне находишь, причиняет такую боль.

Платой за многолетнее погружение в самого себя и во тьму человека была тяжесть в душе, боль в сердце, ощущение несчастья и то, что он назвал «душевная тошнота». «…Очень скверно стал себя чувствовать: сердцебиение, одышка. Чорт знает, разваливаюсь как старый чемодан…»[413] Так он написал, а ему было тогда всего 32. А одному из его героев, Дмитриеву («Обмен»), было 37. «Иногда ему казалось, что всё ещё впереди». Казалось. Какая простая фраза, и как много в ней сказано.

Он жил в состоянии несчастья. Есть такие люди, которым никогда не бывает хорошо – так они устроены. Оно длилось, длилось – состояние несчастья, несмотря на все его успехи и зарубежные поездки, несчастье души, измученной серым и бесконечно длящимся временем, несчастье ума, измученного вопросами, на которые он искал ответы, несчастье памяти, которая мучила болью. Всё было у него так хорошо – писатель, известность, книги, знакомства, поездки, планы, – но всё было так тяжко, так мучительно и безнадёжно. Словно серым завешено, бетоном придавлено. «Когда-то, незадолго до смерти, он сказал мне: “Почему мы с тобой такие несчастливые?!”»[414]

«Ему не мешали ни шум, ни хозяйственная суета, он записывал, и ничто не могло его отвлечь. Наоборот, часто отвлекался сам: попить чайку, поболтать, прочитать страничку текста. Вставал рано – в шесть, и до десяти, до одиннадцати сидел за письменным столом»[415].

Так глубоко залезать человеку под кожу может не каждый пишущий. Он безжалостный писатель. Однажды жена попросила его сказать, что он думает о её книге. «Тебе с наркозом или без?» Залезая в своих героев, он одновременно залезал в себя, в свои помыслы, слабости, мысли. Себя он изучал и препарировал без наркоза.

Свою особенность как писателя он знал, сам говорил об этом – отсутствие развитой фантазии. Придумывать не мог, должен знать. Поэтому анатомировал себя, препарировал себя, резал себя, вытаскивал из себя вещи, которые в других лежат неосознанным грузом. Из этой плоти, из собственной плоти, лепил героев.

Инфаркта не переживал, но инфаркт описал изнутри человека – Петра Александровича, отца Ляли из «Долгого прощания».

Однажды он увидел бродячих собак и написал о них: «бездомные собачонки холуйского вида». Жестоко написал, без жалости, без желания пожалеть, с ясным пониманием – людей, собак, всего того, что есть и изменить нельзя, то есть жизни.

Он всё время создавал систему зеркал. Во «Времени и месте» он пишет о писателе Антипове, который является отражением самого Трифонова, но чтобы не подумали, что тот и есть Трифонов, он вводит в роман и самого себя, только лишь для того, чтобы создать себе алиби: он – не я. Трифонов, значит, пишет об Антипове, а Антипов в книге Трифонова пишет о писателе Никифорове, который, в свою очередь, пишет о писателе Всеволодове, а Всеволодов пишет о писателе Сыромятникове, а Сыромятников о Клембовском, а Клембовский о Рындиче. Все пишут обо всех, перпетуум мобиле литературы.

И выходит, что я теперь пишу о Трифонове, что он, хитрец эдакий, так расставил зеркала, что и я в них попал и брожу между ними, гляжу на появляющиеся и исчезающие в зеркалах лица и фигуры созданных им людей и гадаю: а он-то где? а он-то кто? Стоит в тени за всей этой сложной системой зеркал – большой, серьёзный, с одутловатым лицом, с сильно сжатым волевым ртом, в прямоугольных очках.

«Ну и ночь! Самая подходящая для смерти. Думал о том, что могу умереть. Мыслей о смерти не бывает. Мысли о смерти – это страх. …Потом, когда боль утихла и дыхание стало ровней – раза два удалось глубоко вздохнуть, – я подумал о том, что это было бы слишком бессмысленно. Ведь должен же быть какой-то смысл»[416]. Это мысли одного из его героев, эти слова Трифонов написал за одиннадцать лет до смерти.

Смысл, какой-то смысл… Должен же быть смысл в метаниях и борениях человека, в его мелких делах и больших мечтах, смысл в борьбе за кусок хлеба и метры кооперативной жилплощади, смысл в возведении государства, которое убивает людей массами, смысл в том, что отец отдавал все силы созданию новой власти, а потом сказал: «Мы создали паскудную власть. Это фашисты», смысл в том, что воздуха нет, не дают дышать, терзают душу и рукописи, заставляют «прыгать в высоту без разбега со связанными руками». Должен же быть