Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

Как свободна проза этого немолодого и так много пережившего человека, написанная в изгнании. В Союзе он так не писал. Она льётся, эта проза, свободным потоком, словно только тут, на седьмом десятке лет, он избавился от рамок и границ, от гнёта и правил. Так, как он описывает свой новый мир, может делать только счастливый человек. Счастье его, во-первых, в том, что всё ему здесь ново и интересно, а во-вторых, в том, что он никуда не торопится, у него есть время смотреть и писать, долго смотреть и писать длинными фразами, вмещающими в себя белизну выжженных солнцем каталонских стен, розовые олеандры, «круглые, точно маленькие взрывы, деревца» и даже французский багет, «снаружи золотистая корочка, внутри блаженство».

Удивлялся, почему нет перед парижскими магазинами очередей («а! вероятно, чешский хрусталь со двора дают»). В парижском подземном переходе как зачарованный глядел на рекламу путешествий. Бангкок! Гонконг! Путешествуя, экономил, искал, у кого бы остановиться. У украинца Миколы жил в Осло. Не было своих знакомых – искал знакомых знакомых, в Рио-де-Жанейро остановился у знакомого Давида Маркиша по прозвищу «Рио-де-Жанейрский еврей». И отовсюду с детской радостью посылал друзьям открытки, на которые, помимо настоящих, клеил ещё самодельные, собственноручно нарисованные марки.

В Париже Некрасов за два доллара купил себе модельку – «Фокке-Вульф» 189 А-2, «раму», «ту самую, которую по утрам мы так ненавидели в Сталинграде, проклятый, всё видящий, всё снимающий рекогносцировщик-корректировщик»[380]. В одном из его рассказов художник, тридцать восемь лет назад бывший офицером в Сталинграде, а теперь эмигрировавший из СССР в Германию, после своего вернисажа вдребадан напивается с немцем, который в Сталинграде как раз и летал на таком «Фокке-Вульфе». Хорошо пьют ветераны войны, близкие оттого, что связаны мучительным, страшным прошлым. Никакой ненависти между ними нет.

Его Сталинград был с ним, всё время был с ним – появлялся то в одном месте его новой свободной прозы, то в другом, возникал кошмарными картинами разбросанных на снегу трупов, видом оторванной осколком челюсти у одного из солдат, чёрной воронкой, в которой он однажды пролежал рядом с умирающим лейтенантом девять часов, в воде, в снегу, в тридцати метрах от своих окопов, но их не пробежишь – убьют. И посреди прекрасных, изящных, сияющих огнями вечерних видов Парижа угрюмыми тушами вставали те баки на Мамаевом кургане, за которые неделями шёл бой, неделями люди гибли за эти баки.

Он полюбил парижские кафе и подолгу сидел в них, помаленьку выпивая. Однажды в Москве трезвенник Солженицын строго сказал ему: «Виктор! Тебе надо пить в шесть раз меньше!» – «Почему в шесть? Может, в пять разрешишь?» – отозвался он, помнивший сталинградский День Победы 2 февраля 1943 года, когда тысячи стволов палили в воздух, его друг-разведчик Ванька Фищенко стальными зубами открывал бутылки и даже консервные банки и во второй половине дня все были пьяные.

В Париже Некрасов каждый день покупал газету «Правда» – принимал её как таблетку от ностальгии. «Веселись, Викочка!» И веселье не оставляло его. В новом для себя мире он на всё глядел взглядом счастливого зеваки, и не было вещи, которая бы не завораживала и не влекла его: антикварная немецкая каска, комиксы про пиратов, чашка кофе в кафе, яичница в гренках с ветчиной там же и даже девочки известной репутации на Пляс Пигаль. «Только возраст, природный стыд и плохой французский останавливают меня, чтоб не пригласить вон ту, в высоких, выше колена, сапогах к столику, думаю, тем для разговора нашлось бы больше, чем, ну, допустим, с покойной мадам Фурцевой»[381].

С ну допустим мадам Фурцевой, исполненной партийной важности советской министершей, Некрасов однажды встретился на приёме, она начальственно обратилась к нему: «Виктор, что вы скажете по этому поводу?» А он был человек быстрых реакций: «Знаете, Катя, мне трудно с вами согласиться». Фурцева была в шоке, она уже лет тридцать была для всех Екатериной Алексеевной, и произносилось это всегда снизу вверх и с почтением в голосе, с ней так никто не разговаривал[382].

О людях он говорил с симпатией и при этом с той несколько юмористической прямотой, которая эту симпатию делала ещё краше. «Очаровательнейший из всех мудаков, которых я встречал в жизни»[383]. Читая такое, видишь его седые волосы, волной падающие на лоб, слышишь его смех. Жил с юмором. «Едем в горы, вокруг игрушечные домики, и всё это кафе или рестораны, мотели, отели. Спрашиваю – где же колхозники? Вылупляют глаза: какие же здесь колхозы?!? Здесь крестьяне…»[384] Это он в Швейцарии так учудил.

Очутившись на Западе, тут же, как нормальный живой советский человек, пошёл смотреть запрещённые в СССР фильмы с эротическими сценами и читал – всё-таки, наверное, разглядывал – «Плейбой». Но журнал ему быстро надоел. Да и картинный Париж в сиянии огней и мареве зимних дождей иногда надоедал, тогда он называл его кислым городом, в котором не хватает морозца и снега. Но морозом и снегом не обольщался – ясно помнил, чем была жизнь там, где его гнобили. «Все мы теперь refugie’s – беженцы. Имеем titre de voyage – ездим без виз. Что ещё надо? С двуспальным серпасто-молоткастым расстался без тени сожаления»[385]. От советской власти – видел её насквозь, знал до нутра – ничего хорошего не ждал: «Чего только эти бляди не придумают»[386]. Да и вообще «в Москве тоска и гниль, хотя есть и колбаса и даже иногда и ветчина»[387].

В парижском кафе «Эскуриал», где когда-то Хемингуэй выпивал со Скоттом Фитцджеральдом, Некрасов встречался с приезжими из СССР, которые наивно шифровали в телефонных книжках его имя V. Pl. N. Он дарил им свои книги, изданные на Западе, но они боялись брать их с собой и забывали во Франции. И джинсы, которые он хотел передать другу в Москву, не взяли. Он писал письма в Москву и Киев, но фронтовые друзья не отвечали ему, глухое молчание в ответ. А если что из его подарков и добиралось до Киева – свитер, книга Булгакова, бутылка виски – то никто не приходил, не забирал.

Здесь же, в «Эскуриале», он однажды встретился с Георгием Владимовым, год назад тоже изгнанным из СССР. «Рюмочку мы пропустили, других было несколько. Он подробно расспрашивал о Москве, какой она стала в последние годы, и вдруг попросил:

– Скажи мне, что сейчас в России самое страшное? Аресты, суды – это я всё знаю, слежу, сам про это клевещу по радио. А самое страшное?

Я подумал и сказал:

– Люди в России разучились пить.

– Как это?

– Так, Виктор Платоныч. Раньше пили, чтобы подобреть друг к другу, открыться душой, вознестись. Теперь, выпив, ругаются, выплёскивают накопившуюся злость. Со стороны посмотреть – противно и горестно.

Он погрустнел и согласился:

– Да, это самое страшное. Это полное поражение. Просто никуда уже не уйти»[388].

Трифонов

«Сегодня меня будила мама и сказала:

– Юра! Вставай, я должна тебе что-то сказать.

Я протёр глаза.

Таня привстала с постели.

– Вчера ночью, – начала мама дрогнувшим голосом, – у нас было большое несчастье, папу арестовали, – и чуть не заплакала.

Мы были в отупении…

Я нисколько не сомневаюсь, что папу выпустят, папа самый честный человек…

Сегодня у меня самый ужасный день…»[389]

Так мальчик Юра Трифонов написал в дневнике 22 июня 1937 года.

А через девять месяцев, 3 апреля 1938, записал: «Сегодня ночью пришли из Н.К.В.Д. и забрали маму. Нас разбудили. Мама держалась бодро и к утру уехала. Сегодня в школу я не пошёл. Остались мы одни с бабушкой, Аней и Унди…

7-го пойдем с Аней узнавать, в какой тюрьме мама. Несчастье…»[390]

Чего он не сказал в этой дневниковой записи – того, что когда они с сестрой, плача, выбежали за мамой на лестничную клетку, мама им сказала: «Что бы ни случилось, не теряйте чувства юмора». И ушла на восемь лет.

У мальчика Юры началась другая жизнь.

«В маленькой комнате было человек 20 народу. Около 30 мин. мы ждали пока отворится форточка. Все лица