Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

Бориса Ямпольского, Александр Константинович Мартенс, тоже сидел. Однажды он очнулся в морге с биркой на ноге, лёжа среди трупов. После этого жизнь – любая, да пусть хоть и в ссылке в таёжном городке, пусть хоть и нищенская, полуголодная – покажется невероятным даром. Даром, который надо смиренно принять и который трудно вынести – от счастья. Про Мартенса Ямпольский написал – «человек со светлыми на жизнь глазами». Как хорошо это сказано!

Дикие, глухие места Северного Урала, где Ямпольский сидел в лагере и после лагеря был в ссылке, он называл – «отхожим местом державы». Задумываешься над этими словами. Если лагеря – отхожее место державы, то люди для неё, для этой державы – кто?

Только через сорок с лишним лет после того, как он освободился из лагеря, в беседах, записанных собеседниками, Ямпольский открыл некоторые подробности того ужаса, который он видел и пережил в месте с кощунственным названием Богословлаг. О том, что из семидесяти двух человек его бригады в живых осталось шесть. О зэках, которых ставили в ряд, чтобы начальник лагеря, во весь опор скакавший на коне, мог пробить им всем головы одним ударом свинчатки. О заключённых поляках, у которых с ног отваливались обмороженные чёрные пальцы. О штыке, который караульный всаживал в тело умершего зэка, чтобы убедиться, что он мёртв. А тел, наваленных одно на другое, – груда…

В его единственной изданной книге вы найдёте слово – однобаландник. «Закадычный однобаландник». Поймут ли его нынешние люди? Одно слово, а сколько сказано.

В Москве в марте 1953 речи, слёзы, пафос, и до сих носят цветочки на могилу те, кого Ямпольский назвал в одном из писем «вдохновенными холуями». А в тайге, далеко от Москвы, ссыльные об этом говорили проще: «Великий кормчий дуба врезал». И никакого горя.

«Двадцать лет корпел, всю ссылку от освобождения до реабилитации и чуть не до нового срока вот теперь, в глухую от всех и вся писал мои по заначкам скрываемые колымские рассказы»[372]. Так он сам кратко изложил историю создания своей книги, которая огромной мрачной тенью высится в русской литературе, – исчезнувшая гора, книга-призрак, дыра на месте книги.

Начал писать в 1951 году, при жизни Сталина, находясь на поселении в городе Карпинске, где работал художником-оформителем в ДК угольщиков. Даты и имена для книги записал ещё в лагере, на кальсонах, которые вынес знакомый «вольняшка». Прятал рукопись по тайникам, а потом догадался, что лучший тайник – в полой голове бюста вождя, стоявшего в мастерской. Так и хранил Сталин в собственной голове правду о своих преступлениях.

Рассказов в книге было 58, по номеру статьи, книга так и называлась – «58». Незадолго до смерти, в 1990 году, Ямпольский в письме рассказал, что книга представляла собой «большой цикл маленьких повестушек, в каждой из которых главенствует один персонаж, возникающий и в других, но уже эпизодическим… Место действия – камера, время действия – начало войны. Все кроме меня эвакуированные из московских тюрем… Что ни лицо – судьба. Тут и художник-карикатурист, и архитектор венгр, и воин республиканской армии испанец, и итальянский коммунист, и владелец издательства шанхоец (еврей, в молодости меньшевик), и геолог Азнефти, и т. д. и т. п. Личности – одна другой краше, судьбы – одна другой ярче». Судя по описанию, по размаху и охвату, – «энциклопедия русской жизни», но как же далеко ушла русская жизнь, если в той, давней, пушкинской, стихотворной энциклопедии герой дышал чистым воздухом, пил шампанское, ел «трюфли, роскошь юных лет», ездил в балет, а в этой несколько десятков человек сидят в каменном мешке со спёртым воздухом, ждут баланду, дышат парашей…

В Саратове, где Ямпольский снова работал художником-оформителем, теперь в кинотеатре, он скручивал рукопись в трубку, заматывал в клеёнку и прятал в валик дивана. Никому не показывал, никому не читал, ни единой душе не обмолвился, что пишет свою главную, свою тайную книгу. Не потому, что не доверял друзьям, а потому, что не хотел их увлечь в яму за собой, если попадётся. Лучше, чтобы никто ничего не знал. Страшная, видимо, книга. «А я не умалишённый и не истерик. Ты помнишь сцену расстрела в “По ком звонит колокол?” – так вот: и это ИДИЛЛИЯ по сравнению с тем, что Я ЗНАЮ» (из письма).

Выйдя из лагеря, освободившись, он ещё долгое время по утрам безошибочно точно отрезал себе лагерную пайку хлеба, солил и ел, запивая водой.

Тогда настали для Ямпольского другие времена. Уехал из ссылки и менял города. Дома-то всё равно нет, того тёплого отчего дома, бережно сохранённого в памяти и душе, где были папа, мама и счастье, а мест жительства в стране для неприхотливого человека – сколько угодно. Жил в Саратове, в Ярославле, в Петрозаводске, в Ленинграде. В Саратове ещё с четырьмя людьми жил в комнате 14 метров.

Много и легко путешествовал. Ехал в Кишинёв, чтобы душой припасть к месту, где был Пушкин, ехал в Одессу, чтобы войти в мир Олеши, ехал в Киев, чтобы переночевать в квартире, где когда-то жил Булгаков, ехал в деревню Веськово под Переславлем-Залесским к старухе Киселёвой, которая отношения к литературе не имела, а рассказывала ему свою жизнь. «Где нам рады, там мы и у себя. Та и земля наша, где нам рады»[373].

Аскетом не был, мог увлечься в любовное приключение, развестись, снова жениться. В 55 лет полюбил замужнюю двадцативосьмилетнюю. И она его. Уходя от жены в никуда – ни жилплощади, ни известности, ни опубликованных книг, ни членского билета Союза писателей – с усмешкой старого лагерника и не без гордости говорил о себе, что ему достаточно комнаты дежурного электрика, а хлеб в столовых бесплатный. И на полтора рубля в день он проживёт.

В Ленинграде завёл себе собаку – псёнка, на его языке. Псёнка назвал Пайкой. Лагерное слово.

К себе относился с иронией, своё лицо называл «мордой павиана», но умоешься утром холодной водой, нацепишь роговые очки – ничего… В Ленинграде работал электромонтёром по лифтам, и ленинградцы, в подъезд к которым приходил высокий, немолодой, седой, бодрый и неунывающий монтёр, не знали, что он – тайный писатель без единственной опубликованной книги (но с одной написанной и изъятой).

Что люди делают вместе? Танцуют, пьют, катаются на лыжах… А они вместе – читали. Такие были у него друзья: молодой человек Гарик, у которого под кроватью в его полуподвальной комнате стояли чемоданы, по крышку набитые машинописным самиздатом (потом этот Гарик стал диссидентом Габриэлем Суперфином), другой молодой человек Болдырев, директор букинистического магазина (потом стал секретарем поэта Слуцкого и похоронен рядом с ним), и врач Нина Карловна Кахцазова, у которой в подполе под кадкой с картошкой был склад самиздата. Усевшись по краям дивана, поставив пепельницу между собой, эти двое читали, читали, читали. И ещё книгочей «милый Шера», в грязной и замызганной комнате которого они сшибались в споре над строчками Олеши – чуть ли не до ссоры – но примирялись, ибо шли в рюмочную принять по сто грамм. А ещё учительница из недалекого от Саратова города Маркс, живущая в хибаре, где все стены в стеллажах с книгами, а посередине – мотороллер «Вятка», на котором она носилась по области, даже и ночью, и в дождь.

Провинциальные интеллигенты в потёртых пальто, в стоптанных ботинках, в свитерах, обсыпанных сигаретным пеплом, живущие на скудные зарплаты в окостеневшем жестоком государстве, пьющие чай и водку на кухоньках с закопчёнными стенами, жарящие колбасу на старых сковородках и восторженно воспаряющие душами над страницами самиздата, – милые, неказистые, прекрасные, бескорыстные люди. Всем им он дарил переписанные от руки и перепечатанные самиздатовские тексты, стихи Цветаевой, Мандельштама, Гумилёва, а в письмах и разговорах делился мыслями о поэзии, о слове поэтов.

«Я жизнь прожил карманным фонариком тому-другому во тьме нашей тьмущей»[374].

Он был опытный самиздатчик. Теперь, в век, когда все пишут и легко, одним кликом, выкладывают в сеть, рецепты ремесла самиздатчика мало кому интересны. А это – огромный и бескорыстный труд. Попробуй в стране, где не издаётся Цветаева, собрать 400 её стихотворений, попробуй отыскать стихотворения запрещённого Мандельштама и переписать их от руки, а потом свести в рукопись и долгими вечерами перепечатывать на машинке. Четыре копии, под копирку, последняя почти слепая. Но и тут ещё не всё, в отсутствие свободных издательств он сам был издательством: делал книги поэтов, подбирая розовую бумагу для форзаца и жёлтую для страниц, рисуя цветной тушью заголовки и буквицы, переплетая, а потом рассылал книги друзьям, возил