Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

На шкафу, на торце, в неизменной экспозиции висит одежда Пастернака и его кепка.

В семье Пастернака шкаф так и звали – «пильняк». Посмотри в пильняке, возьми в пильняке, положи в пильняк.

Я долго стоял перед шкафом, смотрел на него, пытаясь усилием воли проникнуть в его память, где должны храниться смутные, почти уже погасшие воспоминания о прежнем хозяине, о его голосе, руках, шагах, рубашках, костюмах.

Но шкаф молчал угрюмо, как молчал и дом, в котором он когда-то был.

Научный сотрудник музея Пастернака Елена Лурье рассказала мне, что шкаф после обыска был выброшен из дома Пильняка и валялся на его участке. Оттуда шкаф забрали в дом Пастернака. Если обыск был после ареста Пильняка, то это конец октября, если после ареста его жены Киры, то конец ноября – раскисшая земля, дожди, лужи, и в луже красивый, красного дерева, с изящно вырезанным верхом шкаф. Ну да, у Пильняка была мебель красного дерева, всё совпадает.

Непонятно, зачем при обыске выкидывать шкаф из дома. Тащили и бросили?

Шкаф спасся, люди нет.

О доме и шкафе хватит, теперь – о людях.

Ольга Каменева, жена Льва Каменева, возглавлявшая в 1929 году ВОКС и вместе с Пильняком допустившая идеологическую ошибку, опубликовав «Красное дерево» за рубежом, была расстреляна в 1941 в Орле. Не немцами, советскими.

Большевик с 1918 года, бдительный Григорий Бройдо, написавший рецензию-донос на Пильняка, а потом поднявшийся до поста второго секретаря компартии Таджикистана, в августе 1945 был исключён из партии, арестован и отправлен в лагерь на десять лет. Чем он провинился в счастливом и победном августе 1945 года – не знаю.

Кира Георгиевна, третья жена Пильняка, была арестована на киностудии «Союздетфильм» через месяц после него, но успела сделать самое важное, что только можно сделать в тот месяц: отвезла трехлетнего сына в Грузию и передала рукопись последнего романа Пильняка его первой жене.

Капитан Журбенко, подписавший справку на арест объездившего весь мир, переведённого на многие языки писателя Пильняка, образование – церковно-приходская школа и высшее начальное училище. Слово «высшее» не должно обманывать, так называли несколько классов средней школы. С должности конторщика он пошёл на службу в ОГПУ и за двадцать лет, поднимаясь по ступенькам начальников отделений и отделов, добрался до звания майора госбезопасности и начальника управления по Московской области. Арестован в 1938, расстрелян в 1940.

Олеша

В середине пятидесятых годов по утрам у писательского дома по Пятницкой улице прогуливался невысокий человек с резким профилем, нависающим над верхней губой носом и синими, со значением смотрящими глазами. Ветер развевал его длинные седые волосы. Когда он встречал кого-то из жильцов дома, то заговаривал и просил три рубля на завтрак для себя и жены. Это был писатель Юрий Олеша.

Он бродил по Пятницкой – в такт мыслям шевелящиеся брови, который один знавший его человек назвал «мрачными», мятые брюки, «грязный пиджак с прорванными локтями». Модного кафе «Националь», завсегдатаем которого он был в тридцатые годы, теперь в его жизни уже не было, он посещал только кафешки и забегаловки в округе. Зато в них его знали все официантки. Иногда он стоял у будки чистильщика обуви в Климентовском переулке и долго разговаривал с ним.

Он жил надеждой на то, что напишет великую книгу, и тогда всё изменится. Снова вернутся дорогое пальто, шляпа, сами придут и проведут ему в квартиру телефон, на улице будут узнавать его, а он медленным кивком, не поворачивая головы, отвечать им. Он говорил друзьям о том, что напишет великую книгу, но эти разговоры почти никто не принимал всерьёз, потому что он всё время строил литературные планы, но редко их выполнял, потому что пил, потому что бесцельно мотался по улицам, потому что болел, потому что у него был вид помятого человека, которого жизнь взяла за шиворот и протащила по ухабам. «Я не очень верил, что книга будет написана»[358].

Но он и правда писал её, эту книгу без названия, которую Шкловский назвал «Ни дня без строчки», а сам Олеша называл эту груду страниц в разбухших папках, которые пришлось разбирать после его смерти – «слова, слова, слова…»

Люди, в тридцатые годы приходившие в кафе «Националь» внизу улицы Горького, всегда заставали там Олешу. Казалось, он сидит там днями, неделями, месяцами. На стуле рядом с ним – старый портфель, на столе пачка папирос и коробок спичек. Один. Потом за его стол подсаживались приятели и начинался шумный разговор. Потом приятели уходили, и он снова сидел один в опустевшем кафе. Если с ним здоровались, он медленно кивал в ответ. «Писатель в ресторане должен быть недоступным»[359].

Друзья, с которыми он обменивался остротами и парадоксами в фешенебельном кафе с видом на Кремль, исчезали. Все знали, что с ними случилось, но никто про это не говорил. Русского денди Стенича убили. Футболиста Андрея Старостина посадили. Исчез князь Дмитрий Петрович Мирский, писавший биографию Пушкина. Мейерхольда забрали и били резиновой палкой. Знал ли Олеша про палку? Неизвестно.

На двух разворотах в «Литгазете» 26 января 1937 были опубликованы статьи советских писателей – отклики на второй московский процесс, по которому проходили Пятаков, Радек, Сокольников, Серебряков, Муралов, всего 17 человек. «Те, кого сейчас судят, были прямой агентурой фашизма… Они покушались на Сталина. На великого человека, сила которого, гений, светлый дух устремлены на одну заботу – заботу о народе. Мерзавцы, жалкие люди, шпионы, честолюбцы, завистники хотели поднять руку на того, кому народ сказал: ты сделал меня счастливым, я тебя люблю. Это сказал народ! Отношение народа к Сталину рождает в сердце такое же волнение, какое рождает искусство! Это уже песня!

…Мы, художники, должны особенно заклеймить эту сволочь.

…Позор и бесславие, бесславный конец ждёт их.

Никто и ничто не помешает народу жить, побеждать, добиваться счастья! Все враги его будут уничтожены!»[360]

Так писал Олеша.

2 февраля 13 человек расстреляли.

Во время войны он был в Ашхабаде, откуда писал: «Я никогда не думал, что умру среднеазиатским нищим»[361]. Когда после войны он вернулся в Москву, жить ему было негде, потому что в его квартиру вселились другие люди. Целыми днями он ходил по улицам, а к ночи прокрадывался в квартире приютивших его друзей к дивану и ложился на него прямо в пальто и надвигал на лицо шапку.

Может, в эти ночи, на чужом диване, во хмельке, под старой надвинутой шапкой, являлись ему воспоминания о детстве и странные разрозненные мысли обо всём на свете – о стрекозах, о рыбах, о цирковых акробатах, об умершей от тифа сестре (могилу которой он потерял), о Делакруа, о Томасе Манне, о чём угодно… Детство как потерянный рай. Одесса как утерянное счастье. Всё ушло, и всё осталось там, в мягкой тёплой тьме забытья. Закрой глаза и на диване, как на лодке, уплывай туда, где в темноте плещет море и горят ночные огни любимого города.

Память он назвал «несуществующим пространством». И год за годом – мы не знаем, когда начал, но знаем, что закончил 1 мая 1960, когда умер, – он выуживал из этого несуществующего пространства очень существенные вещи: камешки, блёстки, изумруды, брильянты, жемчужины. Он записывал отрывки и фрагменты, сам не зная, как из всего этого сложить книгу. Ведь книга – это герои, сюжет, главы, а тут никакого сюжета, а только заметки, клочки, отрывки.

Он сидел в приёмной Союза писателей, мимо него молча проходили секретари, и он обижался, потому что считал себя большим писателем, ему сам Шолохов руку жал и сам Катаев его любил, а они: «Они со мной даже не здороваются!» Все они писали правильные, кондовые романы с сюжетными линиями и производственными конфликтами, а он нет. Мир его был раздроблен, лишён целостности. Жизнь разбилась на осколки… Но одновременно так работало восстановление жизни, собирание её осколков, кусочков, обрывков, фрагментов, заброшенных в память и сохранившихся в ней. Создание через распад. Разве так бывает?

«Уже почти не о чем