Клубничный Яд - Дж. Л. Кенна

по обе стороны от талии Ронни и приседая на корточки. — Хочешь узнать почему?

Ронни, задыхаясь, держится за шею, его глаза расширены от ужаса, и он извивается на полу, пытаясь бороться с болью и кровопотерей. Из его приоткрытого рта вырывается приглушенное хрипение.

— Эй! — кричит Килл, хлопая Ронни по лицу, как будто пытается привести его в чувство после сильного опьянения. — Я задал тебе вопрос.

Глаза Ронни закатываются к затылку, а веки тяжелеют и смыкаются, словно он не может держать их открытыми. Его рука падает, и от вида пулевого отверстия, из которого свободно вытекает кровь, у меня кружится голова от тошноты.

— Дерьмо, — шипит Килл и снова шлепает его. — Эй! Оставайся со мной.

Килл выпрямляется, раздвигает лацканы пиджака Ронни кончиком ножа и рвет его рубашку.

— Я оставил тебя в живых, тупой ублюдок, чтобы ты мог прочувствовать всё.

Он вонзает нож в грудь Ронни и начинает медленно тянуть его то вверх, то вниз.

— О… Боже, — я задыхаюсь, подавшись вперед, и тошнота удваивается, когда я понимаю, что Килл вырезает слова на коже мужчины. Ронни рычит на Килла, пытаясь закричать в те мгновения, когда он вырывается из хватки со смертью.

Я сгибаюсь, обхватывая себя руками, чтобы хоть как-то справиться с растущим чувством тошноты. Я видела мертвых людей раньше, выросшая в семье мафиози, но это… это нечто совсем другое. Запах крови витает в воздухе, как электрический заряд, и я смотрю на человека, которым теперь полностью поглощена. Теперь я точно знаю, что его жизнь и его работа намного более мрачны и жестоки, чем я когда-либо могла себе представить.

Когда Килл заканчивает, он вытирает лезвие ножа о штаны мужчины и встает. Достает из кармана телефон, нажимает на экран и подносит его к уху, после чего отступает назад. Его глаза, холодные и острые, пристально смотрят на меня, оценивая мою реакцию.

Когда он отходит от лежащего на полу тела, становится видна грудь Ронни. И слова, которые он вырезал.

«Она моя».

Бьянка выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок, когда перед ее глазами появляются слова, которые я вырезал на груди этого ублюдка.

— О, Боже! — вскрикивает она.

Отлично, теперь она знает. Теперь она понимает, на что я готов пойти, чтобы донести до нее свое послание. Как далеко она меня толкает. Мне хочется ее успокоить, но ярость, которая кипит внутри меня, не позволяет быть мягким. Пока нет.

— Фитц, — говорю я, когда Ребел отвечает на звонок, не отрывая своего ледяного взгляда от Бьянки. — Сейчас отправлю тебе адрес. Мне нужно, чтобы ты был здесь вместе с Гоустом. Сделайте так, чтобы всё выглядело, как будто бы здесь ничего не произошло.

— Считай, что сделано. Ты на задании сегодня?

— Нет, это не бизнес, — личное, — мой взгляд становится еще жестче, вспоминая, как меня разбудила от лучшего сна за последние годы невыносимая нервная дрожь под кожей, когда я обнаружил ее исчезновение.

Чертова записка, написанная на клочке бумаги, утверждала, что я был для нее всего лишь эпизодом из прошлого. Моя рука сжимается в кулак, сдавливая телефон.

— Я хочу, чтобы это осталось между нами. А того, на чьей груди я оставил послание, ты доставишь на порог второго адреса, который я тебе пришлю.

— Кто живет по второму адресу? — между нами повисает тишина, когда я не отвечаю. — Погоди, а кто живет по первому?

Я с досадой вздыхаю.

— С первым адресом проблем не будет. Но со вторым будь осторожен, — я заканчиваю разговор и убираю телефон в карман.

Если бы Ребел не был одним из самых беспощадных людей, которых я когда-либо знал, кроме меня самого, я бы не отправил его на порог Лоренцо Моретти с изуродованным трупом одного из его людей. Но я уверен, что Фитц справится самостоятельно с любой ситуацией, в которую попадет.

А с Гоустом рядом — можно не волноваться. Эти двое — ходячая смерть, воплощенная дисфункция. Они жаждут хаоса.

Убивать людей Моретти — не самый разумный шаг, который я когда-либо совершал. А провоцировать его, вырезая послание на его мальчике на побегушках — еще хуже. Но когда я вошел в квартиру Бьянки и услышал возню в спальне, мой разум отключился, как это было в доме Шона, когда руки Килана были на моей женщине.

Я увидел их перстни до того, как выстрелил. Я прекрасно понимал, кто они. Знал, что, убив их, начну войну. Но я выстрелил.

Вот еще один шаг, до которого меня довела Бьянка. В очередной раз.

— Килл, — произносит она, ее голос дрожит от эмоций.

— Идем, — приказываю я, перешагивая через труп этого ублюдка и задевая плечо Рыжей, проходя мимо.

— Подожди минуту…

— Я только что начал ебанную войну ради тебя, Бьянка! — кричу я, резко поворачиваясь к ней.

— Ты понимаешь, кто эти люди?

— Да, они сказали мне. А ты понимаешь?

Я быстро приближаюсь к ней, пока мои кожаные ботинки не касаются ее кед.

— Я знаю всё, блядь. Всё, — я делаю ударение на каждом слове, вонзая палец в пол. — Кроме того, что ты собиралась уйти. Этого я не знал.

Горький привкус наполняет мой рот, пока я прохожу мимо нее, направляясь к выходу.

— Идем! — снова приказываю я.

— Но, Килл, я…

— Не произноси ни слова, Бьянка, — жестко перебиваю, не останавливаясь и чувствуя, как Рыжая следует за мной по пятам.

Чтобы стать тем, кем я являюсь сейчас, потребовалось немало времени. Меня засасывало постепенно, шаг за шагом, пока тьма не поглотила меня полностью.

Пока мне было двадцать, человечность всё еще боролась за существование в каждом моем поступке. Постоянное болезненное напоминание о том, что я родился таким же, как все. Что я дышу и чувствую, мое сердце бьется так же, как и у всех остальных. С каждым убийством эта человечность становилась слабее, пока моя мораль не стала гибкой, приспособленной к тому, что раньше казалось неправильным, а теперь стало необходимым.

Ничего святого для меня не оставалось.

До сегодняшнего дня.

Когда я захожу в свой кондоминиум, Бьянка плетется за мной, и я осознаю, что нужно выплеснуть агрессию, которая бурлит в моих мышцах. Злость на ее выходку так близка к поверхности, что готова взорваться. И я не уверен, хочу ли я, чтобы она исчезла из моего чертового поля зрения, или чтобы осталась рядом и больше не могла уйти.

Вываливая содержимое карманов на гранитную стойку в кухне, мой взгляд падает на разорванный листок бумаги — ту самую записку, которую Бьянка оставила мне:

«Так будет лучше. Лучше