Архив - Илья Штемлер

– Ну, так что? – прервал затянувшуюся паузу Брусницын.

– Зачем ты рассказал мне все это? – спросила Зоя, не поднимая глаз.

– Как зачем? – усмехнулся Брусницын. – Ты интересовалась, куда подевались двадцать пять рублей.

Зоя выпрямилась. Встала из-за стола, отбросила носком осколок блюдца.

– Хотел своим откровением унизить меня? Втоптать, отомстить за свою покорность, да?

Брусницын в изумлении раскрыл рот. Такой реакции жены он не ждал…

– Что за чушь?

– Не чушь, Толя! Хотел выглядеть в моих глазах решительным человеком, способным на поступки… Чтобы я знала свое место?

Воистину трудно предопределить логику женского ума. О чем Брусницын немедленно и заявил.

– Врешь! Ты рассчитывал на это, – сильно произнесла Зоя. – Ты поступил подло, Толя. Как последний подонок. Ты добил человека, которого уже и так ошельмовала толпа. Но это не все… Он хотел поставить тебя на свое место, оценил твои способности… Если бы ты искренне был возмущен поступком Гальперина. Или там его сына… Черт с тобой! Но тебя толкнуло другое – не оказаться за бортом. Ты рассудил, что все, чего бы ни коснулся после этой истории Гальперин, – обречено на неудачу. И ринулся на него вместе со всеми. Но у тебя не хватило ловкости. Ты все сделал грубо.

Брусницын уловил в этих фразах жены не порицание поступка, а упрек в неловкости. Это его приободрило.

– Ничего. Научусь! – проговорил Брусницын.

– Нет, ты меня не понял, – перебила Зоя. – Ты… Ты – сукин сын, Толя. Будь я на месте этой аспирантки, я бы тебя стерла в порошок…

Губы Брусницына дрогнули. Неврастеник, он переходил из одного состояния души в противоположное мгновенно. Горло сдавливали спазмы, а веки набухали слезами. Острое лицо Зои выглядело страшнее, чем у той аспирантки. Взгляд ее узких глаз, казалось, полосовал Брусницына…

– Это называется жена, – пролепетал он.

– Сейчас ты поедешь к Гальперину! Бросишься на колени, ясно?! – выкрикивала Зоя. – Именно сейчас! Иначе ты всю жизнь будешь таскать на шее этот камень. И люди от тебя отвернутся. Если ты кого и привлек своим поступком, так это мерзавцев. Ясно?

Зоя смотрела на расплывшееся лицо мужа. На жилку, что пульсировала на широкой залысине, словно пытаясь вырваться из-под кожи, на припухший толстый нос… Она старалась справиться с собой.

– Я понимаю, тебе очень хочется сидеть в кабинете Гальперина, работать, показать, на что ты способен… Но я прошу тебя, Толя, ради Катьки, ради себя, ради меня… Пойди к Гальперину. Сейчас. Немедленно. Придумай, что хочешь… Был в состоянии невменяемости, не давал себе отчета… Не знаю, но пойди.

Зоя ушла к себе, откидывая в сторону случайные осколки блюдца.

Брусницын сидел потухший, с вялыми руками. Судорожно втягивал носом воздух, глотая горьковатые комки, взбрыкивал головой и что-то бормотал. Не зная всего, можно было сравнить его сейчас с обиженным ребенком. Впрочем, в душе он себя таким сейчас и считал. Протяжно вздохнув, Брусницын поплелся в прихожую, натянул плащ, в ворохе тряпья разыскал кепку, нахлобучил и вышел из квартиры.

Он дважды обогнул свой громадный дом. Заглянул в сквер, что у кинотеатра «Луч». Пустые скамейки нагоняли тоску. У самого выхода, под ртутным светом фонаря, сидел пожилой мужчина и читал газету. Он оглядел Брусницына поверх листа и вновь уткнулся в газету. «Живут же люди, – тоскливо думал Брусницын. – Без забот, сидят, читают газеты, а ты… как пес…»

На цоколе здания кинотеатра под прозрачными козырьками висели телефоны-автоматы. Брусницын подлез под ближайший козырек и снял трубку. Колесникова дома не оказалось, отвечала тетка. Обычно ее голос раздражал Брусницына. На этот раз тетка разговаривала мягко, почти доброжелательно.

Брусницын повесил трубку и вновь отправился вышагивать вокруг дома… Нет, ни с кем он советоваться не станет. Ни с Колесниковым, ни с Зоей, ни с богом, ни с дьяволом, он сам себе голова, его час. Он изложил Зое факты, но не смог передать глубины состояния, толкнувшего его на этот поступок, – подобное передать нельзя, подобное надо прочувствовать, пережить, во всей сложности. И если уж он вступил на этот путь, надо идти до конца, не оглядываясь и не советуясь. Он больше ничего не станет рассказывать Зое…

Брусницын вернулся домой. Спит Зоя или нет? Мягко ступая, он прошел в спальню. Тихие носовые звуки ритмично делились паузами. Спит, приободрился Брусницын. Если сон сморил Зою, значит, не так уж она и переживала все… А… Конечно, все это так обыкновенно, так понятно. Брусницын прошел в комнату и тут неловким движением задел телефонный шнур. Аппарат свалился с невероятным грохотом. Брусницын замер.

Зоя продолжала спать.

Брусницын забрался в кресло, включил торшер. Поставил на колени пораненный телефон. Хотя бы кто-нибудь позвонил, чтобы убедиться в исправности механизма. Просидел полчаса, никаких звонков. Брусницын вновь накрутил номер телефона Колесникова. И опять нарвался на тетку. Видно, та уже набралась – слова расплывались, мешали друг другу. Тетка ответила, что Колесников спит и будить его она не станет. Просить Женькину тетку перезвонить ему, чтобы проверить состояние аппарата, Брусницын не отважился… «Это ж надо, – тоскливо думал Брусницын. – Некого попросить о такой чепухе. Зойка нашла бы десяток подруг, а я? Нет, надо жить иначе, иначе. Сорок лет, а как в пустоту. Сплошные чужие судьбы, документы, архивные записи. А собственная жизнь?!»

И когда раздался телефонный звонок, Брусницыну показалось, что он ослышался, поднял трубку лишь на третьем или четвертом сигнале. Голос в трубке звучал хрипловато, простуженно. Как всякий простуженный голос, он мог принадлежать как мужчине, так и женщине…

– Анатолий Семенович? Извините, – произнесли в трубке без особого смущения. – Я уже звонил, но было занято, и решил, что вы еще не спите.

– У меня аппарат упал, пришлось латать, – ответил Брусницын. – Простите, с кем я разговариваю?

– Ну, брат… Не годится своих не узнавать, – без обиды укорил голос. – Хомяков я, Ефим Степанович.

Брусницын мучительно вспоминал, кто такой этот Хомяков?

– Не вспомнили? А еще сотрудники… Вместе на собрании, в президиуме, стояли… Ну, тот, что у Варга-сова с вами познакомился…

– Ах, вот вы кто, – опешил Брусницын. – Я как-то сразу и… Слушаю вас, Ефим Степанович, – без энтузиазма добавил Брусницын.

– Ну, вы дали там… Эффектно, что ни говори. Я даже позавидовал. Правильно, брат. Так им и надо.

Брусницын молчал. Звонок был ему крайне неприятен. Неужели этот тип ставит себя вровень с ним? Странность человеческой натуры: казалось, своим поступком Брусницын приблизил себя к Хомякову, и в то же время сейчас он чувствовал неловкость, даже брезгливость. Ну и союзнички же у него! Ему хотелось отчитать Хомякова, поставить на место.

– Ну, что ты молчишь? – прохрипел Хомяков. – Невежливо…

– Что это вы со мной на «ты»? И потом, вы меня не так поняли, – начал было Брусницын.

– Оставь ты эти фигли-мигли… Не хитри. У Варга-сова я решил – пришибленный ты какой-то. А на собрании – ой-ой-ой…

Брусницын бросил трубку на рычаг. Прикрыл глаза. Это был удар ниже пояса. Даже Зоя со своей истерикой так его не встряхнула, как этот тип.

Вновь раздался звонок.

– Да? – вяло проговорил Брусницын.

– Что там с твоим телефоном?! – проговорил Хомяков. – Барахлит? Выброси к чертям собачьим.

Брусницын молчал.

– Так вот, Анатолий, я вижу, ты в затруднении некотором… Долги, понимаешь, делаешь. Переживаешь, спешишь вернуть… Но ты мне приглянулся, человек решительный… Я, Анатолий Семенович, не бедный. И в архив ваш поступил из любви к истории нашей… Так что, сделай одолжение, брат, возьми у меня в долг. Скажем, на год. Рублей пятьсот, можно и более… Отдашь, когда будут. Я от чистого сердца… Да ты не сопи в трубку, не сопи. Бери! Раз такое

стеснение…

– Спасибо, – пробормотал растерянный Брусницын.

– Спасибо – да? Или спасибо – нет? – наседал Хомяков.

– Извините. Я себя неважно чувствую, – Брусницын прижал ладонью рычаг.

Трубка лежала на аппарате подобно черной пиявке. Брусницын покупал пиявок в аптеке, когда хворала мать. Его всегда поражало, как, насытившись, пиявки бездыханно падали. А его сосед, шустрый паренек, говорил, глядя на пиявку: «Жадность фраера сгубила…»

Брусницын сидел тихо, с аппаратом на коленях.

Телефон больше не звонил.

4

Стыд жег Чемоданову подобно свежему горчичнику. Она была убеждена – если стянуть кофту и взглянуть в зеркало, на груди проявится горячий след.

Стыд отражался и на лице, плавал в черных глазах,

даже чем-то изменил голос.

Соседка, Майя Борисовна, заметила состояние Чемодановой, едва та появилась в квартире.

– Ниночка, что случилось? – произнесла она. – К Сидорову вызвали врача, пусть заскочит и к вам, я попрошу. У вас температура, я вижу.