Пешка дьявола - Лилиан Харрис

class="p1">Так действуют люди Бьянки. Эмоции равны слабости.

Но бывает и наоборот. Мужчины, которые боятся выразить свои чувства, — трусы, и мой отец — худший из них. Теперь я это вижу.

— Из-за тебя убили мою семью. Мою мать. Моего отца. Моего младшего брата. Все они ушли из-за тебя и твоих братьев, а ты собирался убить и свою дочь?

Что он сделал?

Рука подлетает к моему рту.

Нет.

Злость за то, что пережил Данте, ранит сильнее, чем моя собственная боль. Потерять столько людей…

Как моя семья могла быть замешана в этом?

— Твоя мать была не моей идеей, — добавляет мой отец. — Я пытался сказать ему, чтобы он этого не делал, но Фаро…

Угрожающий смех — единственный ответ Данте, когда он делает шаг назад, подбрасывая нож в воздух, прежде чем поймать его.

— Ух ты. Вот это герой. Как насчет аплодисментов. Хм? — Он начинает хлопать, и все мужчины вокруг присоединяются к нему.

Затем, внезапно, он снова набрасывается на моего отца. Лезвие вонзается ему в горло, и капли крови скапливаются вокруг острия. Мое сердце колотится в грудной клетке.

— А мой восьмилетний брат? Мой…

Я задыхаюсь. Данте оглядывается на меня, но мои глаза видят только моего отца.

Восьмилетний? Кто этот человек, которого я называю отцом?

Мой пульс бешено колотится, а из глаз текут слезы. Я делаю шаг вперед, одна нога за другой, пока не оказываюсь прямо перед ним. Моя рука вскидывается, ударяя его по щеке, а губы кривятся от отвращения.

— Ты убил ребенка? — Мой голос дрожит от боли.

Он сглатывает.

— Не я… Ракель… Твой дядя. Он…

— Стоп! — кричу я, подняв ладонь вверх. — Ты был там?! Ты видел, как это произошло?!

Его молчание говорит мне все, что мне нужно знать.

— Ты пытался остановить это? Ты вообще что-нибудь сделал?! — кричу я.

Он сжимает рот и избегает моего взгляда, смотря вниз.

— Покажи мне, что ты чего-то стоишь! Покажи мне, что у тебя есть хоть немного человечности!

Но он продолжает избегать моих обвинений.

— Я тебя не знаю. — Я качаю головой. — Это не мой отец.

Мне не удается скрыть боль в своем голосе. Он сломан, как и моя семья.

— Причиняешь боль детям. Женщинам. Твоей собственной дочери. Ты мне отвратителен.

Он гораздо хуже, чем я предполагала. Его преступления непростительны.

Защищающая рука обхватывает меня спереди, Данте притягивает меня ближе, чтобы я больше не видела своего отца.

— Мне жаль, — шепчет он с дрожью. — Мне так жаль, что тебе больно.

Я встречаю его взгляд.

— Это не ты должен извиняться. Не передо мной.

Мои ладони обхватывают его щеки, удовлетворение льется из каждой поры. Я ненавижу, что наше начало пронизано злобой. Но из руин поднимается красота, более сильная и которую трудно запятнать. Никто не сломит нас. Больше никто.

Я поднимаюсь на ноги как раз в тот момент, когда он опускается, и наши губы встречаются в коротком, мягком поцелуе.

— Я должен положить этому конец, детка, — мягко говорит он. — Мне нужно, чтобы ты показалась врачу.

— Хорошо. — Я возвращаюсь туда, где стояла изначально, позволяя ему закончить то, что они начали.

Данте подходит к Доминику, тот лезет в карман и протягивает Данте то, что кажется зажигалкой, забирая взамен один из ножей.

— Она слишком хороший человек, чтобы иметь таких родителей, как ты, — говорит Данте моему отцу.

Зажигалка загорается.

— Подними его, — говорит он Карлито, который нехарактерно молчалив.

— Прежде чем ты умрешь — прежде чем я заберу это у тебя — ты узнаешь, что такое настоящая боль. И когда она убедится, что я взял достаточно, только тогда я позволю тебе обрести смерть.

Грудь Карлито расширяется, на его лице появляется страх. Это видно по тому, как он дышит. В том, как он стоит. Мне не нужно видеть его вблизи, чтобы понять, что он проникает в его кровь, как и в мою.

Данте подбрасывает нож на ладони, сосредоточенно разглядывая его. Он владеет оружием со знанием дела, и одно это должно заставить меня испугаться, но этого не происходит.

Он не пугает меня.

И никогда не пугал.

И ничто в нем никогда не пугало.

Нож наносит удар так быстро, что я почти не замечаю первого пореза. Он режет Карлито прямо по плечу. Кровь сочится, впитываясь в белую ткань его рубашки.

Данте не останавливается на достигнутом. Крики человека, который игнорировал мои, заполняют комнату. Разрез за разрезом, Данте не оставляет ни одного сантиметра не тронутым. По щеке Карлито течет, как неиссякаемый фонтан, а кровь со лба капает ему в глаза, когда он плачет.

Он вновь зажигает зажигалку, приближая его к лицу Карлито, и тут крик, не похожий ни на какой другой, топит пространство. По моим рукам пробегает дрожь, а в горле поднимается тошнота от вони сжигаемой плоти.

Рот моего отца опускается, и даже его страх становится явным.

Данте рычит, как зверь, когда огонь проходит по каждой ране на том, что осталось от тела Карлито.

Запах.

Мучения.

Это, в конце концов, слишком.

— Хватит, — говорю я, мои вдохи и выдохи соперничают. — Хватит. Хватит.

Данте смотрит на меня чужими глазами, его немигающий взгляд одержим. Из его рта вылетают быстрые, короткие вдохи. Он снимает с пояса пистолет, когда Доминик опускает Карлито на пол, и, не отрывая глаз от моих, наводит оружие и стреляет.

Мои веки опускаются, когда пуля впивается в мужчину, за которого, как я когда-то думала, меня заставят выйти замуж. Теперь он лежит передо мной мертвый.

Даже с моими синяками и шрамами, как внешними, так и внутренними, я победила. Я справилась. Я жива, и мне больше нечего бояться. Только не тогда, когда Данте со мной.

Постигнет ли моего отца та же участь?

Я не думаю, что смогу смотреть, как он умирает. Это будет слишком тяжело для моего сердца, особенно если это сделает Данте.

Данте бросается ко мне, роняя оружие на пол. Его рука прижимается к моей шее, а в глазах плещется яростное обожание. Он одновременно и луч солнца, и черная дымка. Одно не может существовать без другого.

— Ты знаешь, что я люблю тебя, — говорит он. — Но то, что я должен сделать дальше, я не хочу, чтобы ты видела.

Он как будто прочитал мои мысли, или, может быть, не так уж сложно было предположить, что я не должен быть свидетелем смерти собственного отца.

— Мне нужно, чтобы ты по-прежнему желала меня после того, как все закончится, — шепчет он, наклоняя свой лоб к моему, его губы дрожат, когда