Пешка дьявола - Лилиан Харрис

В этих словах так много правды, и реальность этого поражает меня.

— Я тоже этого хочу.

Возможно, у меня много вопросов, на которые мне нужны ответы, но он тот, кто пришел за мной, когда моя собственная семья отвернулась. Этого достаточно.

Его взгляд задерживается на мне в непреклонной страсти, а его рот приближается и ласкает мои губы. Наши дыхания сбиваются в кучу, и там, где заканчивается его, начинается мое. Мы подпитываем тела друг друга, как его любовь подпитывает мою душу.

— Ты готова? — спрашивает он, отстраняясь настолько, чтобы видеть мои глаза.

Я знаю, что он имеет в виду: чтобы Карлито вернули обратно. Чтобы он умер. Потому что я знаю, что он убьет его. Сомнений нет.

— Да. — Раны на моем теле горят под тканью, напоминая мне о том, что сделал Карлито.

— Ракель…, — говорит он, наши глаза соединяются, когда он прижимает меня к себе. — Ты должна знать, когда я причиняю боль, когда я убиваю, я уже не тот человек, которым я являюсь, когда люблю тебя. Я становлюсь кем-то другим. Тем, кого ты, возможно, не захочешь. — Он вдыхает длинный, тяжелый вздох. — И не знаю, готов ли я к этому.

Я кладу руку на его щеку, позволяя щетине коснуться моей чувствительной кожи.

— Я не знаю, кого ты видишь, когда смотришь в зеркало, но ты знаешь, кого вижу я?

Когда его глаза полузакрываются, я продолжаю.

— Я вижу человека, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти дочь человека, которого он явно ненавидит. Кого-то сильного, храброго, верного и с сердцем, достаточно большим, чтобы прогнать всех моих злодеев. Вот кто ты, Данте. Тебе нужно начать видеть этого человека. Потому что это так и есть.

— Детка… — Он резко вдыхает.

Затем его губы прижимаются к моим, он медленно целует меня, и в нашем поцелуе есть нечто большее, чем просто любовь. Это прощение, завернутое в искупление.

Этот поцелуй… он исцеляет ту часть меня, о которой я и не подозревала. Часть, которой всегда нужен был кто-то, кто держал бы ее за руку, кто любил бы ее, кто сказал бы ей, что она не одна и что бремя борьбы лежит не только на ней. Это то, что он сделал для меня. Вот кто он такой.

Он мягко отстраняется, отводя нас в угол, где стоит коричневый кожаный диван, который я не заметила раньше.

— Тебе здесь будет удобно?

— Да, мне будет удобно. Я обещаю.

— Хорошо.

Он опускает меня на диван, целует в щеку, потом в губы. Его глаза остаются на мне, пока он отступает назад, как будто оставлять меня здесь слишком невыносимо. Он издает громкий свист, затем шаги раздаются по полу, словно армия марширует к своему командиру.

В первых двух вошедших я узнаю братьев Данте. Остальных я не знаю. Всего их шестеро, не считая моего мучителя и человека, который называет себя моим отцом.

Доминик обхватывает Карлито за горло, затаскивая его внутрь. Его лицо уже изуродовано. Один из его глаз практически закрыт, а под другим — кровавая рана.

Моего отца держит Энцо, выражение лица которого в ярости.

— Брось его, Дом, — говорит Данте.

Его брат делает то, что ему говорят, и бьет Карлито ногой в спину, когда тот падает.

Данте приседает, доставая что-то с обеих своих икр, и когда он вытаскивает их, я понимаю, что это ножи. Я нахожусь достаточно близко, чтобы видеть блестящий металл.

Я мгновенно оказываюсь там, когда были только Карлито и я, когда он причинял мне боль, а я умоляла его остановиться. Мой пульс учащается, а горло сжимается, когда я вспоминаю каждую деталь.

Мои руки сжались в плотные кулаки на верхней части бедер. Я хочу видеть этого человека мертвым. А что касается моего отца? Я не знаю. Потому что та маленькая девочка, которая любит его, все еще где-то глубоко внутри. Я не готова встретиться с его смертью, и я не знаю, смогу ли я смотреть, как человек, которого я люблю, лишается жизни.

— Что ты сказал мне, когда приставил пистолет к ее голове в фургоне? — спрашивает Данте, подкрадываясь ближе, пока его кроссовок не ударяется о лицо Карлито.

Что он сделал?

Я не помню ничего из этого. Наверное, это было, когда я была в отключке.

— Позволь мне освежить твою память. — Он сильно бьет его по лицу. Карлито ворчит, из его рта течет кровь. — Кажется, это было: «Пусть победит сильнейший». Думаю, это будешь не ты.

Я встаю, мне нужен лучший вид. Хочу его крови. Его боли. Хочу всего.

Данте поворачивается на звук моих шагов.

— Ты в порядке, детка? — Беспокойство спиралью вливается в его темноту.

— Я в порядке. Делай то, что должен.

Мои глаза находят Карлито, вглядывающегося в это уродство, но он не пытается поднять голову.

«Я люблю тебя», — произносит Данте, прежде чем отвернуться.

Я хочу сказать это в ответ, но я хочу, чтобы эти слова прозвучали, когда мой разум не будет загрязнен. Когда я смогу думать только о нас и ни о чем другом.

— Есть одна вещь, которую я не прощаю — то, что не прощает ни один из моих братьев, — это когда кто-то причиняет боль людям, которых мы любим. И эта женщина… — Данте делает жест головой в мою сторону. — Была моей до того, как ее вручили тебе, как будто ты ее купил.

Его нога опускается на протянутую руку Карлито. Эти стоны огорчили бы меня, если бы они принадлежали кому-то другому, но от него они звучат как победа.

Данте поднимает ботинок в воздух, и рука Карлито хрустит, когда они встречаются. Его крики окрашивают стены в яркие цвета мести, и все, чего я хочу, — это большего. Я хочу жестокости. Я хочу, чтобы дикость обрушилась на каждую частичку тела Карлито, как она обрушилась на мое.

Данте встречает мой взгляд, тьма застилает нежность. Его вдохи резкие, но мои выдохи еще резче. Между нами возникает негласная связь. Его кровь переплелась с моей. Его месть переплетается с моей.

Клятва.

Нерушимая.

Наша.

— Он ранил тебя ножом? — Презрение и сострадание борются за место на его лице.

Я киваю, и мое тело сворачивается, защищая меня от воспоминаний.

Его внимание возвращается к его врагам, а я наблюдаю за ними со стороны, чтобы видеть обоих.

— Ты позволил жестоко расправиться со своей дочерью? — Нож в руке Данте ползет к горлу моего отца, выражение лица которого лишено эмоций.