Пешка дьявола - Лилиан Харрис

class="p1">— А-а-а! — Ее крики пробиваются сквозь стены, трещат, как кости в ее ноге.

Я наклоняю свое тело вперед, чтобы прошептать ей на ухо.

— Это было за Ракель.

Она задыхается, ее тело дрожит. Жалости нет, только ярость.

— Что бы я ни сделал дальше, это будет для меня, и поверь мне, это будет намного хуже, чем это, — предупреждаю я. — Итак, еще раз, где она?

Она открыто плачет, больше не держась за свою браваду. Скосив глаза в сторону, я драматично вдыхаю, мой пистолет направлен ей в живот.

— Подождите, — хрипит она. — Я… я скажу тебе.

Но она не говорит. Вместо этого она рыдает.

— У меня нет целого гребаного дня! — кричу я. — Он может уже убивать ее!

— Есть столярная фабрика, которой владеет дядя Карлито. Они там.

Она с ворчанием называет адрес, а Дом уже пишет смс мужчинам в одной из наших машин снаружи, чтобы они ехали туда первыми и ждали нас. Если она там, они наверняка найдут несколько машин снаружи, и, если Карлито перевез ее, нам тоже нужно это знать.

Я поворачиваюсь к ней спиной и иду к двери.

— Подождите! — зовет она. — Разве вы не собираетесь отпустить меня? Мне нужен врач. Пожалуйста!

— Ты останешься здесь, пока Ракель не окажется под моей защитой. Мои люди перережут веревки, когда я им напишу, так что это твой последний шанс сказать мне, не врешь ли ты. И тебе лучше, мать твою, надеяться, что она жива, иначе я вернусь, и на этот раз пуля не будет такой ласковой.

Затем я спешу на выход, надеясь, черт возьми, что женщина, которой я хочу обнажить свою душу, еще достаточно жива, чтобы я мог это сделать.

ГЛАВА 21

РАКЕЛЬ

Я никогда не думала, сколько травм может выдержать человек, прежде чем отстранится и уползет куда-то вглубь своего сознания, как ребенок в страхе, забившийся в угол затемненной комнаты.

Стены моего разума окружают меня со всех сторон, закрывая меня, когда я прячусь в них, даже зная, что там нет никакой безопасности. Только страх.

Мои слезы падают, как лоскуты моей кожи.

Моей ценности.

Моего достоинства.

Все это вырвал у меня человек, к которому меня отправили родители. Мой отец, который просто стоит в стороне и позволяет жестокости происходить.

Осознание этого оглушает, оно громче, чем мой плач, когда я сижу в кандалах на этом стуле. Я слышу свои крики, но они отдалены, как будто меня дразнят шумом. Как будто за мной гонятся, и я постоянно оглядываюсь назад, надеясь, что монстры слишком далеко, чтобы догнать меня.

Но в монстрах есть одна особенность: в конце концов они всегда находят тебя.

Его лезвие упирается мне в ключицу.

— Может, мне еще и лицо тебе порезать? Думаешь, он все еще будет хотеть тебя, если я это сделаю? Сомневаюсь.

Его мерзкая усмешка пробирается по моему животу, яд просачивается сквозь оставленные им шрамы на коже. На моем теле их, наверное, десятки. Я перестала считать после первых нескольких.

Может, мне стоит просто позволить ему убить меня. В конце концов, он перережет артерию, и со мной будет покончено. Это к лучшему. Это лучше, чем эта пытка. Лучше, чем эта мучительная боль.

Слышит ли отец мои крики, умоляющие его о помощи? Слушает ли он их молча? Неужели он действительно не любит меня настолько, чтобы помочь мне?

Рваная рана на руке горит, но другие порезы борются за мое внимание. У меня болит везде. Джинсы давно исчезли, я сижу в одних трусиках и жду, когда он отрежет и их.

Его нож начал с моей груди, беспорядочно разрывая кожу, но на этом порезы не закончились. Он перешел к моим рукам, потом к животу, потом к бокам бедер. Я была изуродована и окровавлена с головы до ног.

— Ты что, оглохла или онемела? — Он дает мне сильную пощечину.

Я бормочу, мои губы дрожат, произнося имя Данте. Я зову его уже, кажется, несколько часов. Его имя запечатлено на моих губах, но я не произношу его вслух. Боль была бы намного сильнее, если бы я это сделала. Но я не могу перестать думать о нем, нуждаться в нем и знать, что он пришел бы, если бы мог.

Он — единственное, что у меня осталось, за что я могу держаться. Мое последнее предсмертное желание — увидеть его в последний раз. Что бы ни говорила моя мать, я знаю, что правда гораздо сложнее, чем она утверждала. Что-то совсем другое, чем предательство ее слов.

Я знаю, что он заботился обо мне. Я знаю, что время, которое у нас было, не было притворным. Она не может отнять это у меня. Никто не сможет.

Мы с Данте были сложным моментом, который стоило изучить. Но теперь уже слишком поздно. Я никогда не узнаю, могли ли мы быть чем-то большим, чем просто наши тела, обернутые в ложь.

— Думаю, теперь я возьмусь за твою щеку. — Голос Карлито отравляет мои мысли, когда лезвие приближается к моей коже.

Мое дыхание сбивается, пока мой взгляд фокусируется на черной рукоятке. Мой желудок подкатывает волна тошноты, когда нож приближается ко мне для пореза, который, как я знаю, не за горами.

Я больше не могу. Я хочу, чтобы это закончилось. Пожалуйста, позвольте мне умереть. Пожалуйста…

Бум.

Что-то взрывается за спиной Карлито.

Я задыхаюсь, когда мои легкие немеют от страха, а пульс сильнее бьется в шее. Я успеваю заметить, как расширяются его глаза, прежде чем нож выпадает из его руки.

Он поворачивается, оставляя меня на месте, и делает шаг прочь. Сквозь пустоту открытой двери пробивается туман, пробираясь, между нами, как нечто другое, чего я должна бояться.

— Сэл? Ты там? — спрашивает Карлито, когда его ботинки хрустят по полу.

Тишина.

Если мой отец снова в комнате, он молчит. Может, он наконец-то пришел в себя и хочет спасти меня?

Снова раздаются шаги. Кто-то определенно здесь. Я не вижу их лиц, но слышу, как несколько человек маршируют внутри.

Я боюсь пошевелиться, не зная, кто меня встретит — друг или враг. Кто вообще может прийти за мной?

Но, может быть, я смогу убежать. Голая или нет, я лучше выживу и попытаюсь найти помощь. Но куда мне бежать? Я не знаю, где я. Я могу быть на другом конце страны, насколько я знаю.

Раздается громкая потасовка, несколько мужчин начинают кричать и драться. Я не узнаю ни одного из их голосов. Туман кружит вокруг