Божество пустыни - Уилбур Смит

– Вопрос легкий. Прошло сорок три дня и… – Она посмотрела на солнце, измеряя его высоту, – …и примерно семь часов.

Я, не улыбаясь, кивнул.

– И ты ничего не теряла с тех пор?

– О нет. Волшебное кольцо при мне.

Она вытянула руку, и алмаз на пальце сверкнул почти так же ярко, как ее глаза.

Я не ответил на ее улыбку, но выразительно посмотрел ей в прекрасные глаза. После короткого молчания радость исчезла с ее лица, вытесненная смущением: царевна вдруг поняла, к чему мои вопросы. И опустила глаза.

– Ты забыла сказать мне, Техути? – Я говорил безжалостным, непрощающим тоном. – Ты почти уже месяц как пропустила свою красную луну и пыталась скрыть это от меня, хотя дала слово.

– Я не хотела обмануть тебя, – прошептала она. – Просто мне хотелось, чтобы мой ребенок еще немного пожил во мне. Я сказала бы тебе, Тата, правда, сказала бы.

– Да, – согласился я. – Уверен, сказала бы – было бы уже поздно. Твое бессмысленное себялюбие поставило под угрозу твою жизнь и египетский трон.

– Я никогда больше так не буду, дорогой Тата.

Она всхлипнула и отвернулась от меня, пряча лицо, с которого отирала слезы рукой с алмазным перстнем.

– Это ты уже говорила. – Я сердился и не скрывал этого. – Пойдем.

– Куда?

– Вернемся в мои покои в зиккурате.

Перед тем как идти на встречу с ней к конюшням, я приготовил настой. Вскипятил сухую кору колючего узловатого дерева, принесенную из диких земель за порогами Матери Нила. К нашему возвращению ядовитый отвар уже остыл. Я привел Техути в свою опочивальню и усадил на ложе. Потом принес чашу и заставил выпить черный напиток до капли. Я знал, что вкус у него горький, как желчь, но не стал ее щадить. Трижды царевна давилось, ее едва не вырвало, но я был безжалостен.

Только когда чаша опустела, я пожалел Техути. К этому времени лицо ее побелело, как выгоревшая на солнце кость, глаза налились кровью и слезами.

– Прости, Тата, я вела себя зло и глупо. Я предала твое доверие и понимаю, что ты не можешь простить меня.

Я сел перед ней, обнял и баюкал, пока она не перестала всхлипывать. Когда она уснула, я укрыл ее одеялом из меха и пошел поговорить с двумя другими девушками. Я объяснил им, что Техути заболела губительной заразной лихорадкой и из-за опасности заразиться с ней нельзя видеться, пока она не выздоровеет.

Я вернулся к Техути и все следующие дни и ночи проводил подле ее. Днем я читал ей, играл на кифаре и пел ее любимые песни. Ночами я укладывал ее в свою постель и нянчил, как больного ребенка, пока настой, который я ей дал, не подействовал.

На третью ночь меня разбудили стоны и крики боли. Я обнял ее и стал укачивать, успокаивал и подбадривал, пока не почувствовал, что начинаются сокращения ее утробы. Тогда я стал массировать ей живот, чтобы облегчить боль и помочь добрым богам исторгнуть из нее мертвое существо.

Когда наконец оно вышло в потоке крови и слизи, Техути поднялась на локте и взмолилась:

– Позволь мне посмотреть на него. Позволь увидеть моего ребенка.

К последу прицепился такой непристойный маленький гомункул из слизи и крови, что я знал: это зрелище будет преследовать ее до конца жизни. Я не мог уступить ее мольбе. Я соскреб безжизненный маленький комок в серебряную чашу для вина и, едва стемнело, спустился к конюшням, уехал далеко в чащу леса, растущего на берегу реки, и похоронил в крошечном серебряном саркофаге у подножия гигантской чинары. Склонился у ничем не обозначенной могилы и помолился Изиде, богине детей, чтобы позаботилась об этой малой душе.

Потом я вернулся в свою опочивальню в зиккурате. Я думал, что Техути спит, но, когда я лег рядом с ней, она плакала. Я прижал ее к себе и оплакивал боль, которую причинил ей, и свою вину, ведь я задул бесценный огонек жизни, рожденный мужчиной и женщиной, которых я так любил.

В зиккурате в Уре мы провели еще только двенадцать ночей. К тому времени Техути оправилась от своего испытания. Красота ее не пострадала.

В последнее утро я вместе с вельможей Ремремом выехал за городские ворота. Наш караван стоял лагерем за стеной. Шатры уже были сняты, животные навьючены. Все были готовы к последнему короткому переходу до Вавилона.

Телохранители окружили Ремрема. Ремрем – отличный воин, он благородный и учтивый человек, но локоть в его обществе едешь как целую лигу. Час с ним похож на месяц. Я был счастлив, что он уезжает.

Я подождал, пока он займет свое место во главе колонны. Военачальники окружили его. Он поднял правую руку, и рога взревели, возвещая выступление. Загремели барабаны, и колонна двинулась. Я развернул лошадь и с легким сердцем поехал назад в Ур.

Когда я спустился на берег, царевны со свитой уже ждали на пристани. Баржи, которые нанял Фат Тур, стояли посреди реки, украшенные разноцветными флагами. Как только я спешился и обнял своих подопечных, первая баржа снялась с якоря и направилась к причалу. Началась погрузка.

Фат Тур со своей обычной деловитостью подготовил экипажи. Он проводил царевен на борт и провел к дневному ложу под навесом на корме первой баржи. Слуги принесли им медовый шербет в серебряных чашах; лакомство охлаждали льдом, привезенным с Загросских гор быстрыми колесницами в особых плотно закрытых ящиках. Девушки никогда не пробовали ничего столь сладкого и холодного и запищали от удивления и радости.

Попутный ветер наполнял паруса и помогал гребцам быстро вести баржи по могучей реке. На открытой палубе играли музыканты, острили шуты и бросали кольца жонглеры. Я позволил Бекате победить меня в игре в бао, а Зарас услаждал Техути своими последними стихами. Эти стихи не отвечали высоким меркам, которые он сам установил своими рассказами о столкновениях легионов и о битвах на смерть. Напротив, они повествовали о разбитых сердцах и неутоленной страсти; по меньшей мере одна слушательница разрыдалась, но меня эти стихи не тронули, и я хотел, чтобы они побыстрее закончились.

Когда мы не участвовали в развлечениях царевен, мы с Фат Туром строили планы, как лучше взяться за командование отрядами воинов и боевыми колесницами царя Нимрода. Нас не задерживал вельможа Ремрем, и еще раньше, чем наша баржа прошла последний изгиб реки и мы оказались в виду великолепного Вавилона, мы выработали и обсудили свой замысел.

Это был один из редких случаев, когда я онемел от удивления. Я сразу понял, что описания города, которые я отвергал, как преувеличенные, на самом деле были сдержанными и бесцветными.

Мои возлюбленные Фивы, город с сотней ворот, казался деревней в сравнении с этим сверкающим городом, раскинувшимся на обоих берегах реки. Многие памятники я узнавал по рисункам и чертежам, которые видел раньше. Однако описания этих великолепных сооружений на свитках папируса были так же убоги, как попытки описать великое Среднее море, показывая сосуд с соленой водой.