Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

– Ну и молодцы! До конца лета еще раз соберитесь. Только смотрите, обязательно возьмите с собой Сашу!

* * *

…Друзья, прекрасно осведомленные о моем пристрастии к рыбе, позвали как-то нас с милой моей Таточкой в ресторан, заметив между прочим, что в нем подается небывало наваристая налимья уха. И когда официант, доставив к столу имитацию миниатюрного котелка с кушаньем, зажег под ним аккуратную горелку, чтобы блюдо не остывало, я представил, что бы мог сказать о такой ухе отец, которого давно уже не было на свете. Он покачал бы головой? хитро́ улыбнулся бы в бороду нам с Таточкой? обрадовался бы? И еще я подумал про маму и ее такое красивое имя, и про Генерала, и про охапку луговых цветов из папиного детства, и про любимое его заливное озеро Светлое, доставшееся мне как бы в наследство. И про Ивана Иваныча, и про Севин шлюз, и про всех наших мостотрядовских рыболовных побратимов. И про кармашек, вместивший целую Вселенную.

А еще про ушиную картошку, прозрачные чертоги Аксакова, щучью кость, пюпитр и ботанику. И про бабушкину азбуку. И про Батькин ковчег-подоконник. И про Став, что сам себя питает и бережет. И про загадочное и непостижимое Большое озеро. И про былинного человека Былинкина. И про Курицу. И про волшебную байдарку. И про пять кругов по осенней озерной глади.

И про поплавок из осокоря, конечно, который Батька все-таки сделал. Все-таки сочинил.

Да, вспомнил я и про нашу с папой давнюю игру в «Угли».

…Темно-темно в маленькой комнатке. Но вот потихонечку разгораются угольки гирлянды, и выплывают из темноты очертания деревьев, подсвеченных негромким огоньком, и становятся слышны гугуканья ночных птиц, и скрипят уключины запоздалого рыбака; и вспоминаются, вспоминаются люди, оставившие след в твоей жизни. Короткий ли, долгий ли – не важно. Главное, что добрый. Одна вспышка, другая. Чудо-костерок расходится все ярче, и ты, зная, что он сейчас погаснет, неосознанно стараешься выхватить из мерцающей полутьмы как можно больше линий и силуэтов. Если повезет – и дорогие твоему сердцу лица.

…А налимья уха, которой решили подивить нас друзья, и правда оказалась славной.

* * *

…Поздно ночью я застаю Батьку на кухне, за подоконником. Он готовит морс из ягод рябины, захваченных мной и милой моей Таточкой с берега Большого озера.

II

Изумор

* * *

Если Волга – то Симбирск. Шире нет ее. И вольнее не сыщешь. И своенравнее. И радушнее. Пойма здесь, что Синяя птица симбирская. Подгорье – что семья. Все спуски ведут к Волге да к воложкам, что среди песочка золотого да камушка белого. На семи ветрах городок приподнят, а главное в нем – глубоко, глубоко скрыто. Атлантиды вроде… И люди тутошние – особые волжские люди. Волну чтут, дороги водные знают и помнят, волжское тайное словцо берегут. Без Симбирска, без Подгорья – Волгой не подышать. Батька так говорил: «Вдох – Волга. Выдох – Волга…»

Доган, Трезор и другие

После восьмилетки отец поступил в Ульяновский радиотехникум. Он был отличником в первой школе, бывшей царской гимназии, и сидел, как отличник, за первой партой, где проводил гимназические годы сам Ленин. В техникуме папа тоже был отличником и даже старостой группы, но обживал теперь уже камчатку. Друзья у него были в ту пору – сорвиголовы, по-иному не скажешь.

Батька всю жизнь неравнодушно относился к радиоприемникам, любил настраивать длинные и средние волны, ловить вражеские голоса, легонько поворачивая круглую ручку влево и вправо. Он и в армии отвечал за связь, был радистом и День радио в любом календаре подчеркивал красным карандашом. И до самого конца жизни не утратил волнения перед многоголосым и многозвучным радиоэфиром.

Еще когда мне было лет семь-восемь, я с каким-то необъяснимым внутренним трепетом глядел на продолговатое окошко «Рекорда-66», где таинственно высвечивались названия мировых столиц: Рим, Лондон, Париж… Особенно волновал меня почему-то Брюссель. Крутишь ручку и как будто бы по миру путешествуешь. Конечно, это папа меня научил радио слушать. Мы выключали свет, чтобы экран радиолы был ярче, и начинали шарить в неизвестности. Красная реечка находила то новости (они на иностранных языках казались всегда какими-то инопланетными), то радиоспектакль, то музыку.

Да, и папа очень любил рассказывать про свою учебу, про техникум и особенно о друзьях того далекого времени.

Самое начало пятидесятых. Среди учеников и преподавателей много фронтовиков. Фронтовики отличаются от остальных, держатся вместе, им дозволяется закурить прямо на занятиях. И домашнюю работу с них спрашивают не в первую очередь, мягко говоря. У некоторых – с собой наградное оружие. Порой кто-нибудь из бывалых может отвесить мелкой шпане подзатыльник, если очень уж та начнет нагличать. Иной раз и стул над головой пролетит, и чернильница. А так атмосфера вполне рабочая – мел, парты, чертежи, сопромат.

Сопротивление материалов вел преподаватель дореволюционной школы, из «тех времен». По фамилии Маковский. Отец рассказывал о Маковском так смешно, как у меня ни за что не выйдет. И все-таки попробую.

Маковский был совершенно лысым. Вся его речь строилась на вводных словах и междометиях. Особенно часто повторял он, к месту и не очень, «так сказать», произнося этот оборот нараспев, с микропаузами между созвучиями, с растягиванием согласных. Когда он выходил из себя, получалось: «Так с-с-с-каза-ть-ть». У него на занятиях творились самые большие безобразия, и именно он ставил самое большое количество двоек и единиц. Маковского не любили, Маковского доводили, над Маковским подшучивали. А он защищался своими бесконечными двойками и жалобами директору.

Начало учебного года. Одно из первых занятий. Батька на последней парте вместе со своим главным другом той поры – Доганом. Еще он дружил с Вихой, но Виха учился в другом месте. Так что радиотехникум – это прежде всего Доган. Вообще-то папиного друга звали Женька, и фамилия у него имелась – Горский. А Доган – прозвище. Тут вот какое дело: на заливные озера папа вместе с Доганом и Вихой ходил на рыбалку с самого детства. И всегда с ними бежали в луга Трезор и Верный. Верный потом пропал где-то, или увели его, такое случалось. А Трезор жил во дворе папиного дома долго-долго, до той поры, пока отец в армию служить не отправился. И Женька Горский обожал Трезора, любил трепать его по загривку, считал умнейшим существом. И придумал еще одну кличку –