Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

– Владимир Иванович, – робко поинтересовался Братик, – а что можно?

Батька задумался. Посмотрел на Сашку. Засмеялся.

– Да, я преувеличиваю, но, Саша, пойми, ты единственный в этой компании взрослый человек, единственный, надежда только на тебя. Пообещай мне, пожалуйста, что проследишь за этими… несручными.

– Обещаю, – гордо ответил Братик, которому было тогда не больше десяти.

– Предлагаю ввести правило летнего КГБ, – воодушевился Сашкиной поддержкой Батька, – каждый следит за каждым. А контролирует всех вместе и сообщает мне по телефону о происходящем Саша. Хорошо? И помните: солнце, воздух и вода – наши злейшие враги!

Мы согласились. Братик даже с некоторой радостью.

День приезда выдался жарким. И мы принялись купаться на уютном озерном пляжике. Я взял огромную пустую бутыль, завернул потуже крышечку и поплыл к середине озера. Бутылка хорошо держит, только ногами знай себе пошевеливай. Таточка плывет рядом, тоже на бутылке, по моему примеру. Гляжу, на берегу Братик телефон берет, звонит кому-то.

– Са-а-аш, кому звонишь? – кричит Таточка.

– Владимиру Ивановичу, конечно. Хочу рассказать, что мама и Ваня не вылезают из воды и не расстаются с бутылкой.

Братик шутил. Он уже и в десять лет был человеком независимым, ироничным и все понимающим.

Потом мы поплыли рыбачить, потом сбегали в лес, а поздно вечером нарушили еще один Батькин запрет – отправились по Короткой улице собирать упавшие абрикосы. То был абрикосовый год, и через каждый забор тяжко перевешивались щедрые ветви, бросая и бросая, при каждом порыве ветра, медово-сладостные дары. Самые румянобокие и светящиеся закатывались всегда под заборы, под ворота, скапливались на нейтральной территории, и Таточка отвлекала, нет, не сторожа с ружьем, разумеется, но все же какую-нибудь особенно бдительную псину, пока я торопливо набивал пакетик желанно-запретными плодами.

– Если бы это только видел бедный Владимир Иванович… – грустно вздохнул Братик.

Разместились мы в домике, ловко пристроенном к «Лимпии» со стороны двора, – Былинковских рук дело! Договорились с Директором на время, свободное от соревнований. Дверь наша выходила прямо на улицу, и я слышал, как шаркает по двору Верка, посылая кого-то далеко-далеко. Ночью потянуло от воды свежестью и запахло… жареным. В смысле цыпленком. Цыпленком табака! Это мамы Таточки, строгой Татьяны Васильевны, коронное блюдо. Она, правда, никогда не раскрывает всех секретов, скажет коротко, что как-то так, само получается, но мы точно знаем, что у нее имеется какой-то особенный пресс, идеально подходящий под размер сковородки, отчего цыпленок, пропитанный специями, поджаривается идеально со всех сторон. И если мы уезжаем куда-то на природу, Татьяна Васильевна традиционно готовит цыпленка, передавая его нам прямо в сковородке.

Мы поужинали, наперебой восхваляя угощение Татьяны Васильевны, вынесли сковородку с оставшейся половиной цыпленка на крыльцо, поглядели на звезды и решили ложиться – завтра рано утром за карасями!

Перед тем как заснуть, мы рассказывали друг другу сказки. Короткие. Но обязательно веселые и добрые. Таточка про Короткую улицу, которая никогда не кончается. Я про абрикосы. А Братик, когда настала его очередь, засопел – устал очень за день. Мы ведь еще и в футбол с ним нагоняться успели.

Выключили свет. Услышали звон тишины. Мне, уже сквозь сон, показалось, что в ночном озере плеснула рыбина. А следом, и это мне уже точно не показалось, раздался громкий и наглый шум за нашей дверью. Что-то стучало, гремело, скреблось. Все громче и громче. Мы вскочили.

– Это кодла из леса приехала, – прошептал Братик, – на мотоциклах.

– Нет, не говори ерунды, – возразила Таточка, – это просто бомжи или… беглые.

«Кх… скр-скр-скр… бах… бум-бум-бум…» – угрожающе доносилось из-за двери.

– Вот мы сейчас и посмотрим, какие там бомжи! – отчеканил я, собрав в кулак все свое мужество. Нужно защищать семью!

И я схватил весло.

Тут следует сделать маленькое отступление. В углу нашей комнаты дремали весла. Дело в том, что всякий раз тревожить сторожей, ту же Верку, было бы нерациональным. Поэтому мы попросили разрешения держать весла прямо в комнате. Порыбачил, дал струйкам прохладной водички стечь с лопастей, и в уголок – на отдых. Я подумал тогда, помню, что весла тоже испугались тревожного ночного «скр-скр-скр… бах… бум-бум-бум…».

И вот распахиваю, собравшись с духом и вооружившись веслом, дверь.

Летняя глухая ночь обдает прохладой. Скрип цикад или, по-нашему, «тырликов». Ни кодлы, ни бомжей. Тень древнего сгорбленного абрикоса во дворе «Лимпии». Но кто же шумел? Тут только замечаю, что сумка, в которую была спрятана сковорода с нашим завтрашним обедом, медленно волочится по траве в сторону густых озерных камышей. Проползет чутка – и остановится. Проползет – и снова остановится. Мистика!

Но это не мистика. Это Муха. Да-да, та самая. Со Става. Подлая местная шавка-долгожитель. Специалист по чужим сумкам. Она, коварно обокравшая когда-то Семеныча, добралась и до наших неприкосновенных запасов. Сковорода все-таки тяжелая, и Муха время от времени, видать, переводит дух. Кидаюсь за ней в темноту, прямо с веслом, и кричу: «Брось, отдай моего цыпленка, любимая теща не для тебя его готовила!» И как последний аргумент: «Я все Татьяне Васильевне расскажу!» Но Муха не боится ни меня, ни даже Татьяну Васильевну. Совсем потеряла совесть к старости-то. Она щерится, воровато озирается, пыхтит, а сумку не бросает, держась за нее желтыми зубами – тоже до последнего. У нее, у Мухи, свои доводы. И только оказавшись почти настигнутой, нехотя расстается с добычей, презрительно облаивая меня откуда-то из темноты.

Я победоносно возвращаюсь с прокусанной во многих местах и какой-то обмусляканной сумкой. Главное – сковородка с цыпленком цела. Таточка и Братик поздравляют меня с триумфом, едва сдерживая смех, а потом мы отщипываем сочный кусочек мяса, кладем на хлеб и выносим в ночь – Мухе. Заслужила своим вороватым упорством. Та неохотно, недоверчиво, но все же идет на мировую, поглядывая исподлобья и «благодаря» нас снисходительным рычанием.

Домашним мы рассказываем эту историю вместе, в лицах. Братик изображает кодлу на мотоциклах, Таточка – меня с веслом, самоотверженно распахивающего дверь в летнюю мостотрядовскую ночь, я – Муху, исчезающую с сумкой в темноте. Все смеются, а после Батька, нацепив очки «для ближнего боя» и внимательно рассматривая привезенную нами добычу – карасей, грибы, абрикосы и охапку духмяного подмаренника, – будто бы между прочим интересуется:

– Значит, и в лес ходили?

– Ходили.

– И на лодке, вижу по карасям, плавали.

– И на лодке.

– И купались.

– В такую-то жару не выдержали, окунулись…

– И по Короткой болтались вечерами…

– Болтались… Скорее, блуждали…

– Саша, а ты за ними, несручными, хоть следил?

– Ага! Летнее КГБ, каждый следит за каждым!

Батька смотрит в окно. Потом измеряет нас придирчивым своим взглядом. И неожиданно