«С французской книжкою в руках…». Статьи об истории литературы и практике перевода - Вера Аркадьевна Мильчина

Тут важно подчеркнуть, что все подписи сочинены Гаварни, только им одним от первого до последнего слова. Изобретать, придумывать их самостоятельно было для него делом чести, предметом некоей кокетливой гордости. Те фразы, которые долетали до его слуха, – а среди них частенько случались прелестные, – он охотно пересказывал, но не использовал. Понятно, что соавторов в сочинении подписей у него не было. Прочтя однажды в некоей газетке, что подписи для него сочиняли Теофиль Готье, Альфонс Карр и прочие, он сказал нам: «Правда заключается вот в чем: из всех подписей к моим литографиям только две сочинены не мной. Одна принадлежит Карру. На картинке изображены два студента, совершающие свой туалет; внизу Карр приписал: „Орест и Пилад охотно отдали бы жизнь один за другого; но, имей они на двоих только один таз и один кувшин с водой, дело бы наверняка кончилось ссорой“[241]. Другую сочинил Форг[242]. <…> И еще Филипон приложил руку к нескольким подписям в моей серии „За кулисами“. Вот и все».

Однажды вечером мы обсуждали с Гаварни его подписи и спросили, откуда они берутся. «Приходят сами собой, – ответил он. – Я рисую на камне, не думая о подписи, а мои персонажи мне ее подсказывают… Порой на это требуется время… Вот эти, например, пока молчат». И он указал нам на молчунов – литографские камни, прислоненные к стене.

Эти слова Гаварни, которые мы уже приводили в книге «С натуры», процитировал г-н Сент-Бёв в статье о Гаварни в «Новых понедельниках»[243]; г-н Ириарт, обнаружив, что у Гаварни имелись подписи неизданные, то есть приготовленные заранее, вступил в спор с г-ном Сент-Бёвом; г-н Ириарт утверждает, что г-н Сент-Бёв принял исключение за правило и что на самом деле подпись у Гаварни предшествовала рисунку[244]. Нашему милейшему оппоненту, с которым мы никак не можем согласиться, мы напомним другое признание Гаварни, которые приведем слово в слово: «Я стараюсь изображать в своих литографиях человечков, которые мне что-то говорят. Они подсказывают мне подпись под изображением. Именно поэтому зрители находят, что их действия и жесты показаны очень точно. Они со мной разговаривают, мне диктуют. Случается, что я расспрашиваю их очень долго, так в конце концов рождаются мои самые лучшие, самые забавные подписи. Если мне приходится изготовлять рисунок, когда подписи уже готова, дело идет очень тяжело, я устаю, и результат всегда выходит хуже: обычно подписи вырастают под моим карандашом помимо моей воли и без всякой подготовки» [Goncourt 1873: 270–275].

О том, какую ценность придавали и современники Гаварни, и он сам подписям под его рисунками, свидетельствует издание, вышедшее еще при жизни художника [Gavarni 1857], где визуальный и словесный ряд поменялись местами: подписи напечатаны крупным шрифтом, а рисунки, которые они сопровождают, помещены рядом в виде миниатюр.

Принцип взаимодействия слова и рисунка можно продемонстрировать практически на любой из серий литографий, созданных Гаварни (например, под нашей ил. 1 из серии «Les Débardeurs» помещен следующий обмен репликами: «Уже три часа, Титина, пора! Мне завтра рано вставать… – Так мало спать! по мне, уж лучше вовсе не ложиться…»). Но особенно убедительно, как мне кажется, это можно показать на примере «Лореток» – серии из 79 литографий, публиковавшихся с 30 июня 1841 до 30 декабря 1843 года в газете «Шаривари», а затем вошедших (не полностью) в издание 1845 года [Gavarni 1845]. Позже, в 1852–1853 годах, Гаварни вернулся к этой теме и создал серию из 30 литографий «Лоретки в старости» (в газете «Париж» напечатана часть из них, а целиком они опубликованы только в отдельном издании). Выбор «Лореток» оправдан тем, что Гаварни хотя и не был изобретателем этого неологизма, но, по свидетельствам современников, «создал» лоретку, то есть ввел в сознание публики ее облик и повадки.

Прежде чем перейти собственно к подписям, то есть разговорам лореток, следует рассказать о самой этой фигуре, а сделать это помогает предисловие, которым Теофиль Готье снабдил упомянутое выше издание «Лореток» 1845 года.

Готье начинает свой очерк с «вопроса лингвистического и этимологического»: слова лоретки, пишет он, вы не найдете ни в одном словаре, это, должно быть, самое молодое слово французского языка; ему ровно пять лет – столько же, сколько домам позади церкви Лоретской Богоматери (открыта в 1836 году). В этом квартале, располагавшемся между улицей Сен-Лазар и площадью Бредá (ныне площадь Гюстава Тудуза), квартиры в только что выстроенных домах с еще сырыми стенами сдавались очень дешево, и этим охотно пользовались девушки не слишком строгого поведения (замечу, что сейчас в центре этого квартала, на площади Сен-Жорж, стоит памятник Гаварни).

Готье продолжает:

Многажды услыхав в ответ на вопрос: «где вы живете, куда пойдем?», столь естественный по окончании публичного бала или по выходе из маленького театра, слова «на улице церкви Лоретской Богоматери», некий великий философ, должно быть, решил, ни на что не претендуя, с помощью смелой гипаллаги[245] перенести название квартала на его обитательниц; так родилось слово «лоретка». Доподлинно известно вот что: первым литографировал его не кто иной, как Гаварни в подписях к своим прелестным зарисовкам, а первым напечатал Нестор Рокплан в своей «Скандальной хронике» [Gavarni 1845: s. p.][246].

После этого этимологического пассажа Готье переходит к определению самой лоретки, «ибо предмет этот так же нов, как и слово»:

Лоретка – не гризетка и не содержанка. Гризетку нынче, пожалуй, не сыскать нигде, кроме романов г-на де Кока, где она продолжает печь блины, есть каштаны и пить сидр на радость чужеземным герцогиням, изучающим французские нравы. – Разница между гризеткой и лореткой огромна. Гризетка владеет каким-то ремеслом: она швея, позументщица, вышивальщица и проч., и проч. Всю неделю она трудится, а развлекается только в воскресенье: благодаря скромному достатку, добытому собственной иглой, она сохраняет свободу суждения и независимость. От возлюбленного она может принять только платье, ужин или другую безделицу в этом роде, не больше; но кормит она себя сама: чаще всего редиской, молоком и яблоками, а к подаркам звонкой монетой относится с благородным отвращением[247]. Лоретка же, подобно евангельским лилиям, не трудится, не прядет <…> Ее характеру, неровному и взбалмошному, не менее, чем труд, отвратительно рабство содержанки: она предпочитает рисковать, ввязываясь в сложные авантюры и затевая многочисленные любовные интриги. Как правило, лоретка рождается в семье привратника и поначалу мечтает о карьере певицы, танцовщицы или актрисы; в детстве ей случается кое-как