В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

смотрели на церемонию супруги. Послышалось приветствие, отчеканиваемое тысячами голосов солдат. Показалась четырехместная коляска – черная, обитая внутри светло-синей шелковой материей, с позолоченными колесами, запряженная парой белых лошадей, и в ней султан с великим визирем, сидевшим напротив его. Коляску конвоировал взвод черкесов. Черкесы остались у ворот ограды, а коляска медленно въехала во двор мечети и мимо шеренги придворных, министров и пашей, кланяющихся в пояс и при этом прикладывающих ладони рук ко лбу, на грудь и обратно, стала подвозить султана к лестнице, покрытой ковром. У лестницы великий визирь выскочил из коляски и помог выйти султану, который в сопровождении его и проследовал в мечеть.

Напряженное внимание присутствующих прервалось. Генералитет и придворные на дворе мечети заходили вольно. Появились в руках их платки, и началось отирание вспотевших лиц. Отошли от окон и смотревшие на церемонию из дома иностранцы. Николай Иванович тоже вынул из кармана платок и стал сморкаться, присев на стул.

– Представь себе, я просто удивлена насчет султана. Он еще не старый человек, – сказала ему Глафира Семеновна. – А ведь я воображала почему-то султана стариком, с большой белой бородой, в парчовом халате, в громадной чалме с полумесяцем… В туфлях без задков и с загнутыми носками… Бог знает как воображала… А он, оказывается…

– Самым обыкновенным человеком оказывается, – подхватил Николай Иванович. – И мне он казался совсем иначе… хотя и не в парчовом халате. Я думал его увидать в мундире, залитом золотом, а он в простом, черном, длинном военном сюртуке и в простой феске. И никаких орденов… Даже без эполет, кажется. Это для меня совсем удивительно. И как все это просто… Подъехал к мечети и вошел в нее.

– Да-да… Да и пашей-то этих я себе иначе представляла, – продолжала Глафира Семеновна признаваться мужу.

– В чалмах и с трубками, как на вывесках табачных лавочек у нас?

– Ну нет, без трубок. Какие же трубки при султане! А я думала, что все они упадут перед султаном вниз лицом и будут лежать, пока он проедет. Я даже столько раз читала, что это так бывает на Востоке… А это совсем Европа. А что он не старик, так этого я и представить себе не могла. И вдруг оказывается, что он брюнет, с небольшой бородой и мужчина лет сорока.

– Шатен, по-моему, а не брюнет, и даже как будто с рыжеватостью.

– Ах, оставь, пожалуйста! Настоящий брюнет. Я хорошо видела.

– Ну, будь по-твоему. Мне все равно. Брюнет так брюнет. А только лицо у него больное, несвежее, истомленное.

– Вот это есть… Это действительно. И держит он себя не прямо, а как-то сгорбившись.

В это время прислуга начала разносить на подносах чай и кофе присутствующим.

Лакеи в черных сюртуках, застегнутых на все пуговицы, в фесках, в белых галстухах и белых перчатках подходили с подносами и кланялись, бормоча что-то по-турецки.

– Батюшки! Да здесь даже с угощением… – удивленно сказала Глафира Семеновна и спросила мужа: – Пить или не пить?

– Ты как хочешь, а я выпью и чаю, и кофею… Султанское угощение, да чтоб не выпить! Всего выпью и съем и потом хвастаться буду, что у султана угощался. Послушайте, Афанасий Иванович… Это от султана чай и кофей? – спросил Нюренберга Николай Иванович.

– Все, все придворное… – отвечал тот. – Вот потом можете прохладительное питье пить, варенье кушать. Фрукты еще подадут, – прибавил он.

– Всего съем. Пей, Глафира Семеновна. Потом рассказывать будешь, что вот так и так… Штука ли! У султана чай пьем! Взяла кофею? Вот и отлично. А я сначала чашку чаю возьму.

Он взял с подноса чашку чаю и сказал лакею по-турецки и по-русски:

– Шюкюр. Спасибо.

LVI

После чаю и кофе присутствующих начали обносить фруктами. В двух больших вазах были красиво уложены крупные иерусалимские апельсины, мандарины, груши дюшес и яблоки.

– Боже мой, да мы совсем в гостях у султана! Нам даже и врать не придется, если мы будем рассказывать в Петербурге, что пользовались гостеприимством султана, – сказала Глафира Семеновна мужу, взяв апельсин и очищая его от кожи. – Одно только, что не во дворце он нас принимает.

– Ну а я сегодня буду писать в Петербург Федору Васильичу, так напишу, что мы угощались у султана во дворце, – отвечал Николай Иванович. – Напишу даже, что мы с одним пашой выпили вместе по рюмке померанцевой…

– Как с пашой по рюмке померанцевой? Ты забыл, что мы в Турции, в Константинополе. Ведь здесь вино и водка запрещены по закону. И наконец, с пашой…

Николай Иванович почесал затылок.

– Да… И я-то тоже… Забыл… – сказал он, улыбнувшись. – Ну, напишу, что выпили с пашой по чашке кофею и выкурили по трубке. Пусть Федор Васильич рассказывает там всем нашим.

У другого окна две английские леди, одетые в клетчатые триковые платья с необычайно узкими юбками и огромными буфами на рукавах, чопорно кушали вилками с тарелки очищенную и нарезанную на кусочки грушу и лениво переговаривались с пожилым кавалером, очень смахивающим на орангутанга во фраке. Англичанин, спутник супругов по вагону, уничтожил большое яблоко и принялся его запивать прохладительным питьем с вареньем, перепробовав содержимое всех графинов.

Проводник Адольф Нюренберг вертелся тут же.

– Афанасий Иваныч, долго еще султан пробудет в мечети? – спросила его Глафира Семеновна.

– О, наш султан аккуратен и более двадцать минут в мечети не молится, – отвечал тот. – Минут через пять-семь он уже обратно поедет.

И точно, не прошло и получаса со времени приезда султана в мечеть, как с лестницы со ступеньками, покрытыми красным ковром, был дан сигнал, что султан выходит. Какой-то почтенный паша с седой бородкой махнул платком генералитету и придворным, и все опять начали строиться в шеренгу. В шпалерах войска также раздалась команда, и солдаты начали ровняться. К лестнице с ковром подали шарабан, запряженный парой лошадей золотистой масти в английской упряжке и без кучера. На лестнице показался султан, сошел вниз, сел в шарабан, взял в руки вожжи и, сдерживая лошадей, медленно и совершенно один стал выезжать со двора мечети, кивая кланяющейся ему шеренге пашей и придворных.

При выезде султана за ограду военные хоры грянули турецкий гимн, солдаты закричали приветствие своему падишаху, и он, пустив лошадей рысью, скрылся из глаз публики, завернув за угол.

Сейчас же начали подавать экипажи и генералитету. К каретам султанских жен привели лошадей и стали впрягать их. Когда площадка перед каретами опросталась от стоявших на ней сановников, от толпы халатников в чалмах, поднявшихся уже с колен, отделилось десять – двенадцать человек, и они, вынув из-за пазух какие-то бумаги, бросились