В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Странное дело… Должен же я галстух себе повязать.

А из коридора опять возглас Нюренберга:

– Пожалуйста, господа, поторопитесь! Опоздаем – прощай, падишах!

Наконец супруги были одеты. Глафира Семеновна взглянула на себя в зеркало и проворчала:

– Не успела завить себе волосы на лбу и теперь как старая ведьма выгляжу.

– Ну вот… И так сойдет. Султана прельщать вздумала, что ли? Не прельстишь. У него и так жен из всяких мастей много.

– Как это глупо! Дурак! – огрызнулась на Николая Ивановича супруга и отворила в коридор дверь.

Вошел Нюренберг и потрясал билетом.

– Вот наш пропуск. Скорей, скорей! – торопил он супругов и стал им подавать их пальто.

– Цилиндр надеть для парада, что ли? – спрашивал Николай Иванович.

– Будьте в вашей барашкового скуфейка. Солиднее, – отвечал Нюренберг. – Сейчас будет видно, что русского человек едет, а русские теперь здесь в почете. Такая полоса пришла.

Супруги в сопровождении проводника вышли из номера, вручили ключ в коридоре опереточной горничной и стали спускаться вниз на подъемной машине.

– Нравится ли вам, мосье и мадам, ваше помещение? – осведомился Нюренберг. – Гостиница новая, с иголочки, и вся на английского манер.

– А вот это-то я считаю и нехорошо. Очень уж чопорно, – отвечал Николай Иванович. – И послушайте, неужели они не знают здесь, как пьют чай в России. Ведь приезжают же сюда и русские люди, а не одни англичане.

– А что такого? Что такого? – спросил Нюренберг.

– Да вот хоть бы эти коридорные лакеи. Личности у них – у одного как бы губернаторская, а у другого как бы у актера на роли первых любовников, а не понимают они, что чай по-русски нужно пить, если уж не из стаканов, то из больших чайных чашек, а не из кофейных. Подают в двух маленьких чайничках скипяченый чай и без кипятку. Даю свой большой чайник, требую, чтобы принесли кипятку, – приносят чуть теплой воды и четверть чайника. Спрашиваю к чаю бутербродов, чтобы закусить, позавтракать, – приносят на двоих два маленькие сандвича и десяток буше вот с мой ноготь. Я по пяти штук в рот запихал – и нет ничего. А есть хотим. Требуем две телячьи котлеты с гарниром – отвечают: нельзя. Кухня будто бы заперта, завтрак повара готовят. «От двенадцати до двух завтракать, – говорят, – пожалуйте. Дежене а пять блюд…» Да ежели я в двенадцать-то часов не хочу или не могу, а вот подай мне сейчас котлету?.. Ведь за свои деньги требуем – а у них нельзя!..

Нюренберг развел руками.

– Порядок, что вы поделаете! – отвечал он. – Здесь на все порядок и англичанского режим… От восемь до девять часов маленький дежене, от двенадцать до час – большой дежене… В семь обед. И я вам скажу, господин Иванов, здесь в семь часов такого обед, что на два дня поесть можно. Пожалуйте садиться в экипаж.

– Да мне черт с ним, с этим обедом, что им можно наесться на два дня! Мы не из голодной деревни приехали, чтобы так на еду зариться. Слава Богу, в состоянии заплатить и каждый день за обед. Но дай ты мне тогда котлетку, когда я хочу, а не тогда, когда ты хочешь, актерская его морда!

– Каков экипаж-то! – воскликнул Нюренберг, когда они вышли на подъезд, и причмокнул языком, поцеловав свои пальцы. – Арабского лошади, коляска от работы придворного венский поставщик.

Экипаж был действительно прекрасный, лошади тоже, кучер на козлах был даже в синей ливрее с золотыми пуговицами и в новой, не линючей, красной феске с пушистой черной кистью, висевшей на затылке.

Нюренберг посадил супругов в коляску и шепнул:

– Такого экипаж только Адольф Нюренберг и может достать! Я его перебил от бразильского посланник. Такого экипаж ни один полицейского заптие[125] не позволит себе не пропустить, хоть мы и опоздали. Прямо побоится, подумает, что самого большущего лицо от дипломатический корпус едет, – подмигнул он супругам и вскочил на козлы.

Лошади помчались.

LIII

Путь к месту, где должна совершиться церемония селамлика, был от гостиницы неблизок. Сначала довольно долго ехали по главной улице Перы. Проводник Нюренберг обращал внимание супругов на замечательные здания, на дома греческих и армянских богачей, на красивый дом русского посольства с видневшимися около него кавасами в черногорских костюмах. Здания частных лиц в большинстве случаев были венского типа, венской архитектуры. По дороге попадалось много кофеен с зеркальными стеклами в окнах и видневшимися в них фесками и шляпами котелком. Кофейни чередовались с магазинами, лавками с съестными припасами, щеголявшими необычайно белыми тушами баранов, вывешенными на дверях. Изобиловали кондитерские, содержимые европейцами. Вывески на магазинах были сплошь с французскими надписями, очень редко где попадалась в виде перевода турецкая вязь. Невзирая на праздник, турецкое воскресенье, как выразился проводник про пятницу, все магазины и лавки, даже и турецкие, были отворены. Турки-носильщики тащили тяжести на палках, как у нас таскают ушаты с водой, погонщики гнали вьючных лошадей и ослов. Движение на улице было большое, но женщин, даже и европейских, было видно мало. Фески и фески, шляпы – котелки и шапки. Даже и провизию в мясных и зеленных лавках покупали фески.

Ближе к мечети – и движение на улицах усилилось. Экипажи так и обгоняли друг друга. Стали попадаться красивые черкесы – всадники на лихих конях, то там, то сям тянулись старики-турки верхом на маленьких осликах. Экипаж супругов Ивановых обгонял солдат, идущих с оркестрами впереди, но без музыки. Вагоны конки шли чуть не шагом, кондукторы трубили в рога во всю, но никто и не думал останавливать их движения, хотя улицы были совсем узки. Заслыша рожок конки, взводы идущих в строю солдат теснились и давали дорогу для проезда.

Ехали по набережной Золотого Рога. Виднелся целый лес труб и мачт паровых и парусных судов. Шла разгрузка и нагрузка. Теснота была страшная. Пришлось ехать шагом. Собаки с визгом выскакивали из-под ног лошадей. Отряды солдат в разных формах показывались изо всех переулков, ведущих к набережной. В некоторых местах они уже расставлялись шпалерами по набережной. А движение конки не прекращалось. Вагоны, нагруженные самой пестрой публикой, хоть и шагом, но не переставали двигаться при неустанных звуках рожков. И что удивительно, не было беспорядка. Прохожие и проезжие сторонились, жались, останавливались, но все-таки пропускали вагоны конки. Этот порядок движения не уклонился от наблюдения Николая Ивановича, и он тотчас же указал на него жене.

– Вино запрещено оттого, – отвечала та. – Трезвые люди, никто не нализавшись. Ведь у нас отчего лезут, напирают,