Блокада - Анатолий Андреевич Даров

Это была не торговля XX века, а примитивный, как на заре человечества, обмен товаров и продуктов. Измученные голодом и болезнями, оглушенные бомбардировками люди приспосабливали к своей отупевшей психике все человеческие взаимоотношения, и прежде всего торговлю, в ее допустимой советской властью, и не допустимой в блокаду мере.

И многие вдруг поняли, что торговля – не только источник наживы и легкого обогащения (для государства или капиталистов), но что она имеет в себе и гуманное начало. Неизвестно, к чему приведут цивилизация и наука. Может быть, когда-нибудь прыщавый и худосочный студент с физико-математического факультета найдет архимедову точку опоры (это не атомный взрыв, а похуже), – и рухнет все, созданное людьми за тысячелетия. Но пока большинству средних людей приятней и легче жить в цивилизованном мире, чем, например, в дебрях Африки или в рожденных дебрями марксизма Соловках и Колыме. Теперь даже никто из русских ортодоксальных коммунистов не станет отрицать, что и торговля, и религия, особенно православие на Руси, способствовали просвещению и цивилизации.

На голодный рынок мародеры и спекулянты доставляли, хоть понемногу, любые, за исключением жиров и овощей, продукты и этим, сами того не зная, делали благое дело, непосильное государству, дрогнувшему под ударами неудачной войны.

Люди несли на рынок золото, меха и всякие драгоценности – и получали за это кусок хлеба, как кусок жизни.

Когда хочешь есть и умираешь от того, что есть нечего, – поймешь, что один час хотя бы и обманчивой сытости и один лишний прожитый день, хотя бы и последний, дороже всякого золота. Кто этого не понял, тот давно умер, а ценности из его квартиры или карманов забрал дворник.

Маленькие или незаметные в мирное время люди и людишки – дворники, милиционеры, управляющие домами, извозчики, официантки – вдруг выросли на глазах прочих обыкновенных граждан в крупные и чрезвычайно важные фигуры. Многие из них не только выживали, но и наживались. В этом была огромная, равнодушная сила государственной «власти на местах», которая не станет переставлять пешки и сажать на хлебное место дворника или извозчика – профессора, хотя он тоже с бородой. И пусть профессор умрет, а дворник будет жить. Демократизм голода.

Все апокалиптяне ходят, подпоясанные ремнями, кушаками и веревками, – так теплее. На рынке это придает им смешной купеческий вид. Все – и продавцы, и покупатели, вернее, менялы – худы и бледны. Редко пройдет, словно проплывет в туманном сознании, сытая и потому отвратительная, но тоже бледная, лунообразная физиономия словно свалившегося с луны ловкача или негодяя. Или… людоеда.

Сразу же, с первых дней голода, установились твердые цены на продукты и вещи, и держались тверже и постоянней государственных цен мирного времени.

Выше всего ценится хлеб – от 2.000 до 3.000 рублей, но деньгам предпочитают золото, обычно – золотые часы любой фирмы. Вслед за хлебом на иерархической лестнице астрономических цен – спиртные напитки и табак.

По этим продуктам котировалось все, и сама жизнь.

Дорого стоит также сахар, дешевле «бадаевский сорт» – так назывался сахар, смешанный с землей и сгоревший во время пожара на Бадаевских складах. На их пепелище весь город ездит с саночками и возит оттуда мерзлую сладкую родную землю. Ее оттаивают в кипятке и пьют, как кофе.

В большой цене теплая одежда, шубы, полушубки, валенки. Иногда, как яркие заплаты на грязно-снежном рубище рынка, мелькают ткани с кровавыми оттисками пальцев. Это «фрунзенский сорт» – из расстрелянного Фрунзенского универмага.

Голодный рынок почти по-восточному живописен и пестр. Голодные нарядили его во все самое драгоценное, что имели. От паперти собора с вознесшимся в небо ребристым конусом вдоль и поперек всей площади рядами стоят продавцы (многие сидят), и у ног их на разостланных на снегу одеялах сверкают бриллианты, золото, часы всех времен и стран, серебряные и никелированные самовары, граммофоны, церковные реликвии. Здесь же можно видеть картины великих русских художников, десятки лет безуспешно разыскиваемые Русским музеем и Третьяковской галереей, театральную бутафорию и бухарские ковры. Как будто здесь все, что осталось от блеска и величия прежнего, еще не умершего, но на этот раз, кажется окончательно умирающего имперского Петербурга…

Все эти вещи продаются открыто. Остальное, и самое главное, продукты, – только из-под полы.

И все это до первого «шипящего». И не всегда успевают разбежаться. Ковры, картины и другие драгоценные творения человеческих рук не раз забрызгивались человеческой кровью, но люди снова и снова, следуя установленному на кровавом опыте календарю (если обстрел был вчера утром, сегодня будет вечером), приходят сюда, как на поле битвы, битвы за жизнь.

Вчера здесь лилась кровь, сегодня – спокойно.

Артист и режиссер, придите на Голодный рынок. Посмотрите: здесь та невероятная действительность, о которой может мечтать любая сцена. Посмотрите…

Около булочной трое, размахивая руками и вращая несверкающими глазами, спорят, весит ли завернутый в тряпочку кусок хлеба положенные 250 граммов. Они поочередно, с глубокомысленным видом, взвешивают его на ладонях, потом, чтобы решить спор, подходят к весам. Весы – частное предприятие. Весы – символ преждевременно, но весьма ловко и нахально возрождающегося капитализма. Их на рынке несколько, все они взяты, «извлечены», как объяснял один из «хозяев», из развалин магазинов к услугам «сумлевающихся». Взвешивают главным образом хлеб – что же еще? Конфеты идут поштучно, сладкая русская земля – стаканами, древесный спирт и олифа – в бутылках, табак-самосад – стаканами тоже. Что же еще? Пожалуй, это и весь прейскурант Голодного рынка. Бывают, правда, иногда «военные» кусочки сала и сухари. Но это уж почти ископаемое – из недр воспоминаний. Все взвешивается «за щипок». Так называется гонорар весовщиков – с того времени, когда техника этого дела была еще на высоте: кусочек хлеба просто отщипывался. Откровенно говоря, первое время весовщиков бивали – когда «просто так», тогда еще поздоровей были, а когда и за дело: весы после пребывания под камнями пошаливали. Потом, возможно, сами собой весы отрегулировались, а «щипок» заменялся «уголком»: кусочек хлеба наискось отрезался ножом – настоящим, какие в булочных. Вместе с этим пришло и всеобщее признание, и весовщиков перестали бить: их миссионерское терпенье победило.

Посреди площади высокий мужчина в меховом пальто предлагает за деньги – это и привлекло к нему толпу голодных зевак, особый блокадный тип людей с вечно открытым бесслюнным ртом, – зубной порошок, подробно объясняя способ приготовления из него киселя или пудинга.

– На литр горячей воды надо бросить две-три ложки моего порошка, прибавить ложку крахмала или картофельной муки да всыпать побольше сахара. А можно проще: вместо этих редкостных продуктов использовать столярный клей