Пушкин. Бродский. Империя и судьба. Том 1. Драма великой страны - Яков Гордин

Император поставил Лорис-Меликова во главе чрезвычайного учреждения – Верховной распорядительной комиссии, дал огромные полномочия и уехал в Крым, где надеялся помирить наследника с княгиней Юрьевской (титул княжны Долгорукой после венчания). Мира не получилось. Все вышло наоборот. Наследник отказывался сесть за один стол с мачехой. Пошли слухи, что Александр коронует Юрьевскую и наследником престола станет ее старший сын Георгий…

В этой ситуации – непримиримый раскол в августейшей семье, нарастание террора, напряжение и метания в обществе – во всех его слоях, далеко не благополучная международная обстановка, – диктатор императорским соизволением предложил государю проект, который должен был, по его мнению, примирить власть с обществом и изолировать радикалов.

Маловероятно, что это была импровизация – хитроумный Лорис, до того декларировавший твердую поддержку самодержавных принципов, очевидно, исподволь готовил свой проект. Суть его состояла в создании некоего представительного органа – депутатских комиссий из представителей сословий, которые получали право рассматривать законы и рекомендовать их высшим инстанциям. Это, конечно, была еще не конституция, но первый крупный шаг к введению представительного ограничения самодержавия. И значительная часть общества этот шаг наверняка бы приветствовала. Министр Валуев вспоминал, как облегченно вздохнул император, когда проект был одобрен совещанием высоких сановников, на котором председательствовал наследник.

«Я давно, очень давно не видел государя в таком добром духе и даже на вид так здоровым и добрым», – писал Валуев 2 марта 1881 года.

Утром 1 марта император предварительно одобрил проект и назначил заседание Совета министров для его окончательного утверждения. И отправился в Манеж, на обратном пути из которого его ждала Софья Перовская в снежно-белом воротничке и с белым платком в руке, которым она подала сигнал Рысакову и Гриневицкому…

В этот момент закончилась эпоха шестидесятых-семидесятых с их прорывами, надеждами, разочарованиями и новыми надеждами, небывалым до того в России самоубийственным героизмом и жаждой дела…

А на все это смотрел из большого процветающего имения Ясная Поляна пятидесятидвухлетний знаменитый писатель граф Лев Николаевич Толстой, решивший бросить писательство и заняться тем, о чем он мечтал с юности, – основанием новой религии, нового христианства. Он с ужасом смотрел на происходящее в России и верил, что может дать этим сбившимся с пути людям хотя бы путеводную нить.

Еще в марте 1878 года, после суда над Верой Засулич, этой первой ласточкой народнического террора, Толстой писал после посещения Петербурга и разговора с Мейделем, комендантом Петропавловской крепости:

«Мне издалека и стоящему вне борьбы ясно, что озлобление друг на друга двух крайних партий дошло до зверства. Для Майделя и др. все эти Боголюбовы и Засуличи такая дрянь, что он не видит в них людей и не может жалеть их; для Засулич же Трепов и др. – злые животные, которых можно и должно убивать как собак. ‹…› Все это, мне кажется, предвещает много несчастий и много греха. А в том и в другом лагере люди, и люди хорошие. Неужели не может быть таких условий, в которых они перестали бы быть зверьми и стали бы опять людьми. Дай Бог, чтобы я ошибался, но мне кажется, что все вопросы восточные и все славяне и Константинополи пустяки в сравнении с этим».

А после гибели Александра II, вспоминая о казнях революционеров конца семидесятых, он писал философу и публицисту Страхову:

«Человек всегда хорош, и если он делает дурно, то надо искать источник зла в соблазнах, вовлекших его в зло, а не в дурных свойствах гордости, невежества. И для того, чтобы указать соблазны, повлекшие революционеров в убийство, нечего далеко ходить. Переполненная Сибирь, тюрьмы, виселицы, нищета народа, жадность и жестокость властей – не отговорки, а настоящий источник соблазна».

Толстой решил найти третий путь – ни с революционерами, ни с властью. И главным врагом человека объявил государство.

Так началось медленное, но все убыстряющееся и неостановимое движение к катастрофе 1917 года.

Рыцари и мученики стабильности

В те годы дальние, глухиеВ сердцах царили сон и мгла:Победоносцев над РоссиейПростер совиные крыла,И не было ни дня, ни ночи,А только – тень огромных крыл.

Так виделись Александру Блоку 1880-е годы. Как метафора – все это великолепно. Как характеристика намерений властной группировки – достаточно точно. Но исчерпывает ли метафора реальную историческую ситуацию?

Александр III не должен был править Россией. Хозяином земли Русской предназначен был стать его старший брат Николай, блестящий красавец, юноша незаурядного ума и явных либеральных наклонностей. Его учителями были светила тогдашней науки – С. М. Соловьев, М. М. Стасюлевич, Б. Н. Чичерин… Последнее особенно важно. Борис Николаевич Чичерин, один из самых светлых и основательных умов эпохи, был убежденным либералом-государственником, трезво оценивавшим границы свободы, на которые способно русское общество, и вместе с тем твердо уверенным в необходимости сословного представительства, движения к конституционной монархии.

О том, что великий князь Александр Александрович может занять престол, никто и не помышлял. На недалекого и неуклюжего юношу – семейное прозвище Бульдожка – особого внимания не обращали. Спохватились только после внезапной смерти наследника. И одним из воспитателей его сделали профессора-юриста Константина Петровича Победоносцева, который и стал его влиятельнейшим и любимым наставником.

Будущий император был вовсе не плох как частный человек – он был, по свидетельству современников, прям, честен, в нем не было ни лицемерия, ни жестокости его венценосного деда. Он, став наследником, твердо сознавал свой долг. В отличие от своего отца, он сумел обуздать горячее чувство к красавице-фрейлине Марии Мещерской. И женился на невесте своего покойного брата… В этом поступке, с одной стороны, было демонстративное продолжение традиции, с другой – некоторый оттенок торжества над блестящим Николаем, который при жизни совершенно затмевал заурядного Александра…

Великий князь Александр Александрович смолоду был упрям. Семейное прозвище произошло не только от его внешности, но и от особенности характера. Массивный, неповоротливый, тяжелый – скала, а не человек, – он умел, став императором, твердо держаться раз принятого решения. За это его хвалил Витте, намучившийся с его преемником Николаем II, легко поддававшимся влияниям и менявшим свои позиции в соответствии с энергией внешнего давления.

Великий князь Александр Александрович во время Русско-турецкой войны командовал Рущукским отрядом – крупным воинским контингентом, сыгравшим значительную роль в окончательной победе. На войне он проявил и передал своим солдатам ту же тяжеловесную стойкость, которая заставила захлебнуться турецкое наступление.

Он мог быть трогателен и сентиментален. Когда у него родилась дочь, он писал Победоносцеву, близкому человеку:

«Рождение детей есть самая радостная минута жизни, и описать ее невозможно, потому что это совершенно особое чувство».

Он был хорошим семьянином и мог стать недурным генералом. Но его приход на вершину власти в России был в конечном счете катастрофичен.

Тонкий исследователь эпохи В. Г. Чернуха пишет:

«Царь-реформатор внутренне отрешился от крепостнического прошлого России, наследник ищет в нем положительные черты. Отец проводит судебную реформу, числящуюся среди лучших его деяний, сын уже в наследничестве замышляет планы ее пересмотра».

Великий князь Николай Александрович в предсмертном бреду произносил речь перед депутатами будущего русского парламента. Александр II в последние годы жизни готовился подписать «полуконституционный» акт…

Наследнику Александру Александровичу все это было чуждо и враждебно.

Близкие к трону люди с конца 1870-х годов с ужасом ждали столкновения… Преданный императору министр двора Адлерберг после смерти царя произнес ужасающие по своей горечи слова:

«Мученическая кончина государя, быть может, спасла блестящее царствование от бесславного и унизительного финала».

Что он имел в виду? Отстранение Александра II от власти партией наследника?..

В запутаннейшей политической ситуации, когда исторический момент требовал немедленных и сильных внутриполитических действий, под грохот народовольческих бомб глыбообразный тугодум с семейным прозвищем Бульдожка, приводивший в ужас того же Чичерина банальностью своих мыслей, вступил на русский трон.