Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

только отличием, что мы не держали руки в карманах, а несли в них задорное стекло. Коты деловито бежали мимо. Они были выкрашены траурной банной сажей.

Мы трогали пальцем древность и приникали к корням. Мы изучили житие св. Авраамия, встретившего в предместьях города Иоанна Богослова и получившего от него магический жезл. С помощью жезла Авраамий уничтожил языческий идол и основал на освободившемся месте монастырь. Видимо Свято место, действительно, не бывает пустым. Иван Грозный неторопливо (по нынешним меркам) пробираясь к Казани, позаимствовал жезл для восточного похода, и его поклажа увеличилась на эту священную реликвию. Казань покорилась, в Москве построили собор Покрова, более известный как храм Василия Блаженного, а в Авраамиевском монастыре возникла постройка, одноимённая с московской.

Но вот беда! Неизвестна была судьба жезла. Тут-то и начиналась поэма Сёмы Бухгалтера, которую он написал в тоске по любимой жене, оставшейся дома. Пересказывать содержание невозможно по этическим соображениям. Жезл, его нефритовый свет, цари, казанская принцесса — всё пропало, поэма забыта — время утопило сюжет в мутной воде вечной реки.

А пока Сёма Бухгалтер сидел под огромной репродукцией картины «Юдифь с головой Олоферна». Администрация гостиницы видимо хотела показать, к чему может привести появление случайных гостей в номерах. Итак, Сёма Бухгалтер, имевший рост в двести пять сантиметров, сидел на диване, спрятав голову между коленями. Колени уходили к потолку, а сутулая спина, покрытая одеялом, изгибалась как вопросительный знак. Сёма Бухгалтер шмыгал длинным носом и сморкался в огромный носовой платок. Когда он переставал сморкаться, голова его блаженно откидывалась к стене, глаза же закрывались.

Юдифь печально глядела на иудейскую бородку Сёмы, а сам Сёма разглядывал стол с разложенной игрой «уплющь матросика».

Это был квадрат из ста двадцати одной фишки, вокруг которого плавали фишки-корабли. Перемещениями пуговиц-матросиков фишки переворачивались, открывая игрокам дивные дивы, золото, опасности да медные деньги.

Двенадцать флибустьеров четырёх цветов — по три матросика на каждого из нас — бродили по квадрату в поисках сокрытых денег, находили клады, были пожираемы акулами, вновь рождались с помощью русалки, бывали иногда и убиты — своими собратьями, возвращались на корабли, пропускали ход, попав в клешни краба, перетаскивали, наконец, гигантский алтын к себе на корабль… Но не мне описывать эту эпическую игру. Не мне и не здесь. Может, явится когда новый Гоголь и напишет пьесу «Игроки в «уплющь матросика»».

За столом сидел так же болгарин Думитрий, быстро освоившем хитрую науку этой причудливой смеси лото, преферанса и шахмат, неторопливый и расчётливый Остапченко, да и я, собственно. Сёма был умён. Он был велик. Почему его не коснулось облысение, отмечающее всех людей его ранга, мне не ясно. И не было людей, равнодушных к Сёме — к нему под окна даже приходили петь патриотические члены знаменитого тогда общества «Память». Только Сёме позволено было судьбой иметь носки с шестью дырками. Он был великолепен, когда, будто политрук, поднимающий в атаку залёгший взвод, уговаривал нас не есть, а пить. Голос его гремел, и даже трезвенники теряли самообладание.

Это не мешало Сёме снисходить до нас с высоты своего положения. Громкий хруст его кандидатских корочек и карманных денег стоял у нас в ушах, но мы спокойно говорили ему «ты». Да, да, мы говорили ему «ты». Мы были на «ты» с Сёмой Бухгалтером! Я сам, недрогнувшей рукой переставляя своих зелёных матросиков, выиграл у него партию.

Солнце не потухло, и не разверзлась земля, когда Сёма развёл руками над столом. Один из его матросиков был съеден акулой, другой упал в море вдали от корабля, а я перетаскивал монеты на своё судно.

За окном темнело, и мы начинали новую партию. Звучал полуночный гимн, белая коробка радиоточки хрипела и билась на стене, а наши матросики прорывались к кладу и несли его прочь на хрупких плечах. Всё грустное уходило в эти минуты — всё забывались в момент вступления на «поле дельфина», возвращающего матросика с копеечкой на корабль.

Между тем в мире что-то разладилось. Утонула ещё одна подводная лодка, где-то дрались сапёрными лопатками, и горело, горело что-то неясное. А мы, знай себе, плющили матросиков, вымещая в абордажной резне, как я теперь думаю, страх перед будущим.

Сейчас я думаю, что такой наркотический транс был позволителен только Сёме Бухгалтеру. С некоторой натяжкой это можно было позволить Думитрию, жившему последние недели перед отъездом на родину с русским размахом. Ну, наконец, Остапченко! Счастливый отец семейства, посвятивший себя натуральному хозяйству — он бы выжил и в пустыне, мгновенно засадив её вынутой из карманов брюквой. Но я-то, я! Кто я был такой, чтобы не думать ни о чём, перемещая победную копейку по пластиковым фишкам?!

Я был никто. Самой большой моей печалью была отмена автобусов в Борисоглебск, а администратор гостиницы даже не спрашивала у меня карточки гостя — так мало я значил в её глазах. Единственной моей героической деятельностью была охота на жестяное зверьё в местном тире.

— Кто же мешал тебе заниматься самоусовершенствованием, науками и медитацией, вместо того чтобы плющить чужих матросиков и стрелять по зайцам в тире?! — скажут мне люди, обременённые уже жизненным опытом, и будете правы. Мне нечего возразить.

Я проводил драгоценное время в беседах со старушкой, командовавшей пространством для пальбы. Злодейски щурясь, старушка пристреливала духовые ружья и рассказывала про свою службу.

Она родилась в этом доме. Потом здание был последовательно пекарней, загсом, похоронным бюро, мастерской надгробных памятников и теперь вот стал тиром. Бравая заведующая играла какую-то неясную роль во всех этих учреждениях, и долгая жизнь научила её не вздрагивать при звуках выстрелов и снисходительно относиться к людскому раздражению.

Как мне было променять эту могучую старушку на толстые, похожие на амбарные, книги по гидродинамике?

Оттого по вечерам мы плющили матросиков, а новая жизнь втекала в город, по пыльным улицам, по сухим ещё руслам, мир дробился, множился и менялся.

В ресторане мы следили за танцующим повторением Сильвии Кристель и запивали зрелище дешёвым вином. Вечером, однако, мы раскладывали на столе белые квадраты фишек, и героические игрушечные матросики, рванув тельник на груди, бросались с корабля.

Прошло время, но мне и сейчас кажется, что можно будет всё переделать, объяснить и оправдаться. Всё начать сначала.

Нужно только нарезать из линолеума белых квадратов два на два и усадить рядом с собой международного аспиранта Думитрия, вислоусого Остапченко и Великого Сёму.

Но уже который год я хожу по кафелю, мраморной плитке и ламинату. Вот беда-то какая.

Извините, если кого