Бич Божий - Михаил Игоревич Казовский

комары — злые и нахальные, как торговцы на константинопольском рынке. Больше остальных доставалось Анне: у неё заплывали укушенные глаза, нос и губы — всё лицо превращалось в маску. Феофано-младшая желчно над ней смеялась. Мылись в медном тазике ледяной водой из колодца. В общую уборную ходить отказались, пользовались горшком прямо у себя в келье. Настоятельница Лукерья разрешила им носить светскую одежду, но достаточно скромную. Церковь посещали исправно, пели хорошо, за животными не ухаживали и в сельскохозяйственных работах не участвовали никак.

Легче всех освоилась Анна. Несмотря на комаров, пчёл, ос и слепней, девочка спала хорошо, ела с аппетитом и дружила с собакой Эмкой, сторожившей ворота монастыря. А сестра Манефа научила принцессу вышивать крестом.

Феофано-младшая впала в своё обычное состояние неприятия окружающих: горделиво молчала, на вопросы отвечала невнятно, иногда огрызалась и обедала с отвращением. Говорила Анне: «Что ты гладишь эту шелудивую псину? У неё, наверное, блохи есть. Принесёшь заразу, все мы тут умрём от какой-нибудь гадости». Девушка могла проводить часы, сидя у окна своей кельи, глядя вдаль, в сторону Константинополя, и по-прежнему мечтая выйти замуж за германского принца.

А с приходом весны Феофано-старшая взяла себя в руки. Начала разгуливать по окрестностям (царственных особ никто не стерёг, полагая, что само положение острова служит надёжной гарантией от побега), заглянула в деревеньку поблизости и долго рассматривала рыбацкие лодки. Ей понравилась одна барка — лёгкая и достаточно прочная. У неё был хозяин — перекупщик рыбы Панкратос — толстомордый грек с чёрной бородой и наполовину выбитыми зубами. От него всегда пахло чешуёй.

И однажды, улучив момент, чтобы их разговор никто не услышал, Феофано спросила грека:

— Ну а что, Панкратос, взялся бы ты отвезти меня в столицу?

Тот сначала опешил, а лотом сказал, нагло улыбаясь:

— Извиняйте, ваше величество, мне пока ещё нравится голову на плечах носить.

— Я примерно тебе заплачу.

— Деньги мёртвому вряд ли пригодятся.

— Двести золотников. Ты на них купишь целый флот.

— Да, солидная сумма... — Он подёргал бороду. — Всё равно жизнь дороже.

— Ну, подумай, голубчик, я с ответом не тороплю.

Как прекрасна была Феофано в этот момент! Чёрные курчавые волосы выбивались из-под капюшона, падали на лоб, обрамляли шею; чёрные глаза горели, как угли; влажные пурпурные губы открывали краешки жемчужных зубов — ровных и блестящих. Старая накидка скрадывала фигуру, но во время ходьбы та или иная выпуклость проступала явно. Не случайно хитроумный Панкратос при втором разговоре предложил ей иную цену.

— Ну, подумал, милейший? — обратилась императрица.

— Да, конечно, ваше величество. Я пойду на риск. Но не ради предложенных вами денег. Даже двести золотников — сумма жалкая за такое дело.

Феофано сдвинула брови — получился стриж, разметавший чёрные крылья в полёте.

— Что ж ты хочешь тогда, несчастный?

Грек глумливо захрюкал и сказал с абсолютной определённостью:

— Вас.

Женщина вскипела:

— Ах ты негодяй! Мерзость! Как ты смеешь?

Перекупщик рыбы произнёс без какой бы то ни было неловкости:

— Что ж вы сердитесь, ваше величество? Словно мы не знаем, что отец ваш — простой кабатчик. Стало быть, и вы почти такая, как я.

— Я — жена покойного императора, мать его детей!

— Да, в изгнании... Дело ваше. Я назначил цену. Не подходит — прощайте.

Феофано ушла, полная презрения. Честь и гордость её начали борьбу с непреодолимым желанием вырваться отсюда. И желание победило. В третий раз явившись к Панкратосу, женщина сказала:

— Хорошо, я согласна, гадина.

— Этак лучше, ваше величество. Вам-то всё равно: больше, меньше одним мужчиной — разница какая? Ну а мне — единственный шанс переспать с царственной особой, память до конца; даже если потом убьют, буду знать, что не зря старался.

— Замолчи, кретин. Где гарантии, что меня не обманешь?

Грек перекрестился:

— Вот вам крест, что не обману. Как наметим день, вы ко мне придёте, плоть мою потешите, и тотчас же в море выйдем.

— Назначай, когда?

— Я на две недели должен уйти на соседний остров: дочка брата, а моя племянница, замуж собралась. Свадьбу справим, я вернусь обратно, и в начале сентября можно трогаться.

— Что ж, договорились. Буду ждать.

Дочерям Феофано ничего не сказала. При успехе операции вызволить их отсюда было бы достаточно просто, ну а если провал — пусть не выглядят соучастницами побега; мать на карту ставила жизнь, свободу, будущее; рисковать наследницами не имела права.

В первых числах сентября грек вернулся на остров. Повидавшись с ним, бывшая любовница Иоанна утвердила дату и время: пятого, в четыре утра, у заброшенной пристани, где никто не встретится. На довольно нервной ноте они расстались.

Феофано, тайно от дочерей, зашила в пояс нижней юбки несколько бриллиантов, чтобы не ехать в Константинополь с пустыми руками. Но другие вещи взять с собой она побоялась.

Проведя бессонную ночь, на рассвете женщина выскользнула во двор. Эмка, при её появлении, вылезла из будки, замахала приветственно хвостом.

— Тихо, собачка, тихо, — прошептала императрица. — Главное, не лай. На тебе кусочек лепёшки. Скушай... — И, пока собака жевала, приоткрыла ворота, оказалась снаружи и, перекрестившись, торопливо пошла по крутой тропинке. Солнце медленно разгоралось. Розовый диск его выползал из-за серо-синего горизонта; море было ровное и спокойное, чайки ковыляли по крупной гальке — толстые и глупые; утренняя свежесть холодила шею. Перекупщик рыбы ждал её на пристани. Чёрные от времени доски выглядели непрочно. Брёвна, вылезавшие из воды, были покрыты зелёным мхом. У причала стояла барка Панкратоса.

Полчаса спустя Феофано, одёрнув платье, усмехнувшись, проговорила:

— Что ж, Панкратос, я должна констатировать: с первой поставленной задачей ты успешно справился. Будем надеяться, и вторую ты решишь не менее эффективно.

— К вашим услугам, всегда готов...

Вскоре они уже плыли в открытом море, направляясь на северо-запад, прямо ко входу в пролив Босфор.

* * *

А Цимисхия в эти дни занимали совершенно иные проблемы. Дело в том, что племянник убитого Никифора, сын Льва Фоки — Варда Фока — с помощью своих двоюродных братьев убежал из Амадии, где располагалось его имение и куда его сослал Иоанн, поднял восстание в Кесарии, быстро навербовал массу оборванцев, жадных до убийств и доступных денег, прочих недовольных, плюс опальных родственников Никифора, сколотил армию, снял коричневую обувь архонта и надел пурпурные сапоги — объявив себя василевсом и наследником Никифора. Войско мятежников двигалось к столице. Выход был один: отвести