Голодные Игры глазами Пита Мелларка - Mary Hutcherson

поют свои незатейливые песенки. Подхожу к одному дереву и вглядываюсь в ветки. Сразу понимаю, что это за птички — сойки-пересмешницы. А потом вижу, что впереди меня огромная поляна, а у кромки леса стоит Эвелин. Ее рыжие волосы развивает ветер, а она стоит, смотрит на меня, улыбается и плетет венок из одуванчиков. Подхожу к ней и тоже улыбаюсь. Потом прочищаю горло и едва слышно говорю ей: «Спой» и показываю на птиц. Она надевает веночек мне на голову, кивает и начинает петь. Слов мне почти не слышно, зато мелодия, которая получается, успокаивает. Закрываю глаза, чтобы услышать слова, но просыпаюсь.

Меня окружает темная пещера, но через небольшой вход ярко светит солнце. Осматриваю пещеру в поисках Китнисс, но понимаю, что ее здесь нет. Вначале мной овладевает паника, но потом, подумав, понимаю, что она просто могла пойти за водой или на охоту. Опять закрываю глаза и сосредотачиваюсь на своих ощущениях.

Нога болит и пульсирует все также сильно, немного болит голова и опять мутно в глазах, на лбу лежит почти сухой бинт, видимо, ночью Китнисс пыталась сбить мою температуру. Потягиваюсь всем телом, лежа на полу, и понимаю, что болит буквально каждая мышца. Неважнецкий из меня боец теперь. Скорее буду мешать, чем помогу.

Проходит целая вечность, прежде чем у входа показывается такой знакомый силуэт. Моя любимая несет в руках ягоды, они похожи на те, которыми кормила меня девушка из пятого.

— Я волновался, — говорю, пытаясь хотя бы сесть, — проснулся, а тебя нет.

Китнисс усмехается и укладывает меня обратно на пол.

— Волновался за меня? Ты свою ногу давно видел? — будто слыша наш разговор, рана начинает пульсировать еще сильнее.

— Ну, мало ли. Я подумал, вдруг на тебя напали. Катон с Миртой часто рыскают по ночам.

— Мирта? Кто это?

— Девушка из второго дистрикта, — объясняю, и Китнисс кивает, наверное, она тоже ее знает или видела. — Она ведь еще жива?

— Да, — она усаживается на пол, — остались только они, мы, Цеп и Лиса.

Не успеваю спросить насчет Лисы, как Китнисс поясняет, что называет так девушку из пятого. Заставляю себя вспомнить ее и соглашаюсь с прозвищем. Она и вправду похожа на Лису.

— Как ты себя чувствуешь? — лицо сразу же становится серьезным.

— Лучше, чем вчера, — даже не хочу вспоминать, какого мне было, пока я лежал там у берега, обросший мхом и покрытый глиной. — По сравнения с грязью, здесь просто рай. Чистая одежда, спальный мешок, лекарства и ты, — улыбаюсь ей, а она в ответ гладит меня по щеке. Целую ее руку и удивляюсь тому, какая у нее гладкая и нежная кожа.

Потом она заставляет меня съесть ягоды, почти не сопротивляюсь.

Выглядит Китнисс жутко уставшей. Вероятно, всю ночь не спала. Не хватало еще, чтобы из-за меня ей приходилось жертвовать своим здоровьем. Предлагаю ей поспать пару часов, она вначале немного сомневается, но в итоге соглашается, при условии, что я во все глаза буду следить за обстановкой на улице и чуть что разбужу ее.

Напарница расстилает спальный мешок около меня и на всякий случай обнимает лук. Убираю с ее лба прядь волос, и она закрывает глаза. Продолжаю гладить ее по голове, пока она не засыпает.

Стараюсь внимательней смотреть на вход, но прелестная девушка рядом все равно привлекает мое внимание сильнее. Такая спокойная, расслабленная, выглядит даже младше своего возраста. Каштановые кудри выбиваются из косички и падают ей на лицо, а скулы иногда вздрагивают, будто она пугается. Вспоминаю, как она кричала, пока мы жили в Капитолии, и беру ее за руку. Она крепко сжимает мою ладонь и успокаивается. Радуюсь тому, что хоть чем-то оказываюсь полезным.

Чем дольше она спит, тем жарче становится на улице. Китнисс начинает ворочаться и просыпается, когда солнце печет в полную силу. Явно проделки распорядителей.

Улыбаюсь ей, пока она сонно потирает глаза.

— Пит, ты должен был разбудить меня через пару часов! — снова это выражение лица и недовольное бурчание. Поражаюсь тому, как в любимом человеке даже такое может умилять.

— Зачем? Тут все по-прежнему. И потом, мне нравится смотреть, как ты спишь. Во сне ты не хмуришься, хмурый вид тебе не идет.

В ответ на это она сердито сдвигает брови, и я не удерживаюсь, чтобы не засмеяться. А уже через секунду она тоже улыбается, но совсем не долго. Ровно до того момента, пока не вспоминает, что я умираю. Китнисс заставляет меня выпить таблетки и запить их целой бутылкой воды. Послушно выполняю приказы, и она решает посмотреть на мою ногу. По жестам видно, что ей совсем не хочется смотреть на рану еще раз, но она пересиливает себя и стягивает бинты.

Глаза расширяются сильнее вчерашнего, потом она смотрит на меня и пытается напустить на себя беспечный вид. Поднимаю голову и вижу, что она не зря хочет меня успокоить. Бедро раздулось и покраснело, а от всего разреза по ноге тянутся красные прожилки. В голове всплывает ужасное словосочетание: «заражение крови». Охаю и опускаю голову на землю. Я умру. Скорее всего, через день-два совсем не смогу двигаться. Недолгое счастье, конечно, лучше, чем ничего, но мне бесконечно не хочется расставаться с Китнисс.

Девушка бормочет что-то про то, что опухоль увеличилась, зато гноя нет. А я, наверное, слишком грубо отвечаю ей, что знаю о своем диагнозе, и что не стоит вводить меня в заблуждение. Теперь на ее лице читается жалость и страх.

— Тебе только нужно пережить остальных, — говорит она и берет меня за руку, — а в Капитолии тебя мигом вылечат!

— Хороший план, — соглашаюсь, хотя понимаю, что даже продержаться неделю для меня почти невозможно.

Китнисс опять уходит, чтобы приготовить еды, а я начинаю раздумывать над очередным планом.

Есть ли вероятность того, что у меня получится уговорить ее оставить меня здесь, а самой попробовать победить, когда мне станет совсем плохо? Почему-то мне кажется, что шансы настолько малы, что скорее уж я сам вылечусь, встану на ноги и пойду наваляю Катону за то, что он оказался последним предателем.

Проходит немало времени, прежде чем Китнисс возвращается в пещеру. Она мочит бинт и накладывает мне его на лоб. Он помогает первые пять секунд, а потом становится горячим. Китнисс ложится рядом и крепко сжимает мою ладонь. В ее глазах столько тревоги и беспокойства, всеми силами хочу успокоить ее, но в голову не лезет ни одной утешительной фразы.

— Может, ты чего-то хочешь? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю, а потом решаю, что надо хоть как-то отвлечь нас