Смерть - не азартный охотник. Самоубийство исключается - Сирил Хейр

— Терпеть не могу работать в темноте, сэр. Не могли бы вы немного посвятить меня в дело, сэр? Если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Мы все работаем в темноте, именно поэтому мне и приходится к вам обращаться.

— Но не могли бы вы дать мне направление, сэр, о том, как вы хотите, чтобы обернулось дело? Я имею в виду, например, мотив. Вы же наверняка рассматривали этот пункт, сэр. Полагаю, был какой-то мотив, по которому кто-то расправился со старым джентльменом. Если вы дадите мне пару намеков на то, что у вас в голове, тогда я буду знать, кого мне искать, что избавит нас от многих хлопот.

Мотив! Можно было не сомневаться, что Элдерсон коснулся самого слабого места во всей этой затее. Но чтобы сыщик потрудился с пользой, было нежелательно, чтобы он об этом догадался.

— Сейчас я ничего не могу вам сказать по этому поводу, — ответил Стефан, уже держась за ручку двери, как вдруг ему в голову пришла неожиданная мысль. — Одну минутку, — добавил он. — Есть еще один момент, который я хотел бы, чтобы вы проверили и отразили в своем отчете. Пожалуйста, постарайтесь уточнить, менялся ли кто из постояльцев гостиницы в ту ночь или незадолго до нее номерами.

Быстрота, с которой Элдерсон ухватил взаимосвязь, сильно подняла его во мнении Стефана.

— Я вас понял, сэр, — сказал он. — Я понял, что вы имеете в виду. Если что-нибудь в этом роде произошло и если комната, в которой скончался джентльмен, была той, которой поменялись, это, так сказать, открывает перспективы, не так ли, сэр?

Затем Стефан все же ушел и оказался на улице. Элдерсон заверил его, что отчет будет готов через три дня. Казалось, это недостаточный для такой работы срок, если только сыщик не был намного профессиональнее, чем казался на первый взгляд, но для ожидания это был поистине томительно длинный срок. Стефан завернул в первый же кинотеатр, который встретился по пути, и впервые за три дня провел полчаса, рассеянно наблюдая за развитием событий кинофильма, которые казались такими же фантастичными и не реальными, как и миссия, которая привела его на Шафтесбери-авеню.

Эти три дня прошли гораздо быстрее и не с таким напряжением, как думали члены семьи Диккинсон. Стефан сравнительно редко виделся с Мартином и Анной, что само по себе было неплохо. Со времени разговора с представителем страховой компании он восстановил нормальные взаимоотношения с сестрой, и оба наслаждались спокойствием и взаимным доверием, присущим им до сих пор. Дружбу, которая зародилась еще в детской, не так просто разрушить. Она способна пережить ссоры и взрывы, ведущие к разрушению девяти из десяти браков, при условии, что стороны проявляют взаимное доверие и признают существование запретных тем. Что касается Анны, то ее отношения с Мартином были словно обозначены вывеской: «Нарушение границы преследуется по закону», и до тех пор, пока Стефан держался по свою сторону забора, проблем не возникало. Она не забыла об отношении брата к своему будущему зятю — это было не в ее натуре, но вполне была способна отложить разногласия по этому поводу на задворки памяти и вести себя так, как будто этой проблемы не существовало. Она не давала понять, обсуждала ли когда-нибудь эту тему с Мартином (о чем они говорят, когда находятся наедине, было для Стефана неразрешимой загадкой), и поведение Мартина по отношению к нему было не более и не менее сердечным, чем прежде. В то же время состояние мира, которое основывалось на игнорировании существования кардинального фактора, — есть самый ненадежный мир, и вполне естественно, что вовлеченные в эту проблему стороны по общему согласию должны были договориться не испытывать его устойчивость слишком тесным общением. С подсказки Анны, а может и по наитию, Мартин вдруг обнаружил страсть к тому, что он называл «прогулки» за город. Каждое утро его неуклюжий приземистый двухместный автомобильчик, поразительно соответствующий внешнему облику своего владельца, увозил сестру с Плейн-стрит, чтобы вернуть домой поздним августовским вечером, уставшей, но с сияющими глазами и в пропахшей трубочным табаком одежде. Это занятие удовлетворительно решало проблему заполнения периода ожидания для двух из троих.

Считается, что в любом случае обрученные пары никогда не ощущают или, по крайней мере, не признают, что ощущают скуку, когда находятся вместе. Стефан, который не был обручен, смирился с периодом более или менее монотонного безделья и скуки. Но на следующий после своего визита к Элдерсону день он неожиданно нашел выход для своей дремавшей энергии. Он сидел за столом, закончив завтрак, и мрачно изучал биржевые колонки в газете, когда в столовую вошла мать.

— Как сегодня акции? — спросила она.

— Довольно спокойно, — пробормотал он.

— Ты снова начал играть?

Деловитый спокойный тон, которым был задан этот вопрос, не таил в себе упрека или оскорбительности.

Миссис Диккинсон не одобряла привычку своего сына, и для них обоих это не представляло тайны. Они касались этой темы не чаще, чем было необходимо, и заданный вопрос был воспринят просто как просьба об информации.

— Да, немного, — ответил он.

— Коль разговор зашел об игре, — добавила она, — то я хотела бы обсудить с тобой один вопрос.

Она могла не говорить, какой именно вопрос имела виду. Со времени получения письма от мистера Джелкса в день похорон для семьи существовал единственный вопрос, отодвигающий на второй план все остальные.

Стефан неохотно отложил газету.

— А стоит ли, мама? — спросил он. — И в любом случае, какое это имеет отношение к игре?

— Ну ведь это игра, не так ли? — добродушно заметила она. — Очень крупная игра с большими ставками. Думаю, поэтому она и привлекает тебя. Но я-то хотела спросить тебя вот о чем: как ты думаешь, почему кто-то был заинтересован в убийстве отца?

Стефан застонал:

— Все только об этом и говорят! Я думаю, что... Нет, мама, меньше всего мне хотелось бы обсуждать этот вопрос именно с тобой!

— Ну почему же? — спокойно спросила мать. — Если тебе все задают этот вопрос, почему я не могу его задать? Понимаешь, Стефан, ты затеял эту охоту и не можешь жаловаться, что кто-то еще занимается ею. Как я уже говорила, я считаю, что вся эта история затрагивает гораздо больше вас, детей, нежели меня, и что именно поэтому я позволила тебе выработать свою собственную тактику отношений со страховой компанией. В то же время меня не может не интересовать, как идет дело, и я много раздумывала над этим, просто как над абстрактной проблемой. Мне было необходимо чем-нибудь занять голову. — Улыбнувшись сыну, она попросила: — Ты не должен удивляться, это же вполне естественно.

— Нет, я вовсе не удивлен, — сказал Стефан. — Только...

— Только тебе не хочется, чтобы я затрагивала эту тему. По-моему, это одно и то же. Что ж, извини, хочешь ты или не хочешь, но я намерена говорить об этом. Если бы я признала, просто для обсуждения, что мой отец был кем-то убит, для меня было бы очень важно, кто же это мог быть. Ты не желаешь просветить меня по этому поводу, Стефан?

— Дело не в том, мама, что я хочу или не хочу. Просто я сам пока брожу в потемках.

— Ах вот как?

Что-то в ее тоне заставило Стефана вскинуть на нее взгляд. Сначала ему показалось, что она смеется над ним, но ее лицо оставалось совершенно серьезным.

— В таком случае, — продолжала она, — может, полезно обсудить вопрос с кем-нибудь еще. Например... глядя на это дело со стороны... допустим, это было убийство, допустим, что жюри определило этот случай как «убийство, совершенное одним или несколькими лицами». Как ты считаешь, кого бы в первую очередь стала подозревать полиция?

Стефан непонимающе смотрел на нее.

— Не знаю, — пробормотал он.

— Ну же, Стефан, подумай! Где у тебя голова? — Она разговаривала с ним точно так же, как много лет назад, когда учила его читать. — Полиция ведь всегда в первую очередь подозревает членов семьи.

— Но, мама, ради бога, ты же не хочешь сказать...

— Членов семьи, — повторила она. На этот раз было ясно, что миссис Диккинсон дала волю своему озадачивающему домашних чувству юмора. — Разумеется, особенно вдову. Серьезно, Стефан, я не могу не радоваться, что в это время находилась в Боурнмауте. Во всяком случае, у меня очень надежное алиби.

— Мама, мне неприятно, что ты так говоришь!

— Ерунда! — бесцеремонно заявила миссис Диккинсон. — Зато мне это приятно. После вдовы, видимо, идут самые близкие родственники убитого. Ты и Анна вполне вне подозрений, поскольку в вашем случае Клостер имеет то же значение, что для меня — Боурнмаут. Затем идет Мартин. Он тоже обеспечен алиби?

— Понятия не имею, я его не спрашивал.

— Я так и думала. Это не способствовало бы поддержанию в семье спокойных отношений, а я достаточно старомодна, чтобы считать это менее важным, чем большие деньги. Но полиция задала бы ему такой вопрос, верно? Затем, если Мартин удовлетворит их своим ответом, они перейдут к остальным членам семьи. Правда, я не уверена, включают ли они в число подозреваемых братьев убитого, и их родных?