Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

пропитание имели только трудоспособные мужчины. Их нанимали на «великие стройки социализма», на лесоповал и сибирские шахты, нередко маня перспективой заработать достаточно и для себя, и для своих семей. Но зачастую обещания оказывались ложными. У ослабевших от голода людей не оставалось сил, чтобы выполнять нормы выработки, они не обладали необходимыми специальными знаниями. Кроме того, языковой барьер затруднял общение между рабочими и бригадирами. Задавленные требованиями плана директора заводов и совхозов видели в казахах обузу, от которой охотно избавлялись при первой же возможности. То и дело завербованным в Казахстане рабочим, когда они после месячных скитаний прибывали к предполагаемому месту назначения, вообще давали от ворот поворот или использовали их на сезонных работах. В последнем случае зимой они всё равно теряли рабочие места. Предоставленные самим себе, они пытались как-то продержаться в суровую пору в собственноручно вырытых землянках, без достаточного запаса еды, но выжить в таких условиях удавалось очень и очень немногим[955]. Зарплата и, главное, продовольственные пайки зависели от индивидуальной производительности, а казахи нередко поступали на работу уже ослабленными и непригодными к тяжёлому физическому труду. Они попадали в порочный круг, из которого не было выхода: чем слабее они становились, тем больше утрачивали способность выполнять норму и тем меньше пайки получали[956].

Один из этих вынужденных трудовых мигрантов, казах Умургалий Аукеев, в заявлении в ЦК описал тяжёлое положение, в котором находились он и его товарищи по несчастью: «В Сибири в городах Барнауле, Бийске, Рубцовске казахи очень много ищут работы, кому найдётся, кому нет. В Бийске есть сахарный завод, отдел кадров этого завода откровенно сказал: «казахов на работу не принимаем», русских принимают, казахов гоняют. Некоторые предприятия принимают одиночек, семейных не принимают, поэтому рабочий-казах радуется, если у него умирает семья. Благодаря этим условиям жизни многие казахи убегают от своих семей, оставляя их без ничего и не жалея их»[957].

Летом 1932 г. ситуация настолько обострилась, что западносибирские партийные руководители уже не могли закрывать глаза на угрозу межнациональной напряжённости для безопасности края. В ряде газетных статей именитые авторы указывали на опасность «великорусского шовинизма»[958]. Р.И. Эйхе, первый секретарь Западно-Сибирского крайкома, потребовал от коммунистов покончить с ущемлением казахов и строже соблюдать принципы советской национальной политики[959]. Для таких призывов имелись все основания. Не только тревожные известия из городов и сёл вызвали вмешательство Эйхе: из Москвы тоже сыпались все более нетерпеливые запросы по поводу волнений в крае. Определённая ирония заключается в том, что именно партийное руководство Казахстана неоднократно пеняло Эйхе на несправедливое обращение со «своими» гражданами, «временно» пребывающими в Западной Сибири[960].

Затем дело дошло и до публичного осуждения уличённых в «великорусском шовинизме» на показательных процессах и собраниях. Судьи и ораторы бичевали участившиеся нападения на представителей казахского меньшинства, тем более когда целые сёла и совхозы грозили выйти из-под контроля, потому что десятки людей набрасывались друг на друга по ничтожному поводу. В Кемерово суд приговорил к большим срокам заключения двух мужчин и одну женщину, сыгравших ведущую роль в беспорядках в совхозе «Ударник» в августе 1933 г.[961] Но всё же такие процессы оставались исключением и мало помогали разрядить обстановку. Расследование нападений русских на казахов чрезвычайно затягивалось, особенно если речь шла о членах партии или должностных лицах, ополчившихся на последних без видимых причин. Ответственные товарищи в Любинском районе месяцами перекладывали со стола на стол изобличающие материалы на трёх совхозных руководителей, обвиняемых в том, что они без всяких оснований арестовали и жестоко истязали нескольких казахов. Хотя прибывающие извне уполномоченные неоднократно напоминали о срочности дела и требовали наказания виновных, понадобилось энергичное вмешательство посланца краевой прокуратуры, чтобы наконец был устроен показательный процесс и виновные получили приговор ко многим годам заключения[962].

В ноябре 1933 г. сотрудник аппарата партийного руководства Западно-Сибирского края подытожил предпринятые ранее усилия. Выводы у него получились не слишком лестные: советские органы не ведут работу среди казахов, последние живут в убогих жилищах, с ними плохо обходятся, их детей бьют в школах, а огромное число письменных жалоб на такие условия находится в резком противоречии с медленными темпами их рассмотрения. Хуже всего, однако, постоянный рост «шовинизма» среди рабочих, крестьян и служащих. И вряд ли тут что-нибудь изменится, поскольку эти проблемы никого не интересуют, а в соответствующих органах и учреждениях сидят неквалифицированные работники — даже в отделе по делам национальностей при крайкоме всего один товарищ владеет казахским[963].

Беженцы, и не только в Западной Сибири, оказывались меж двух огней. Вернуться на родину, разорённую голодом и гражданской войной, большинство не могло и не хотело. Но и на новом месте их ждали большие невзгоды. Сельское и районное начальство не чувствовало за них ответственности. Население относилось к ним враждебно. Многие беженцы от голода выпали из структур обеспечения советского общества. Они были вынуждены пытаться выжить на его обочине — как часть «тёмной массы», которая придавала советским городам тех лет их бедный и жалкий облик[964].

Голод — катастрофа и новый порядок

В 1930–1934 гг. погибла как минимум четверть населения Казахстана. Свыше 1.5 млн чел. умерли от голода или болезней. Массовые смерти начались, когда из аулов были вывезены все продовольственные запасы, а у кочевников отобран скот. Всюду царила одна и та же картина нищеты: истощённые дети на железнодорожных станциях, непогребённые трупы вдоль дорог, кровавые драки за крошку хлеба, разрушенные семьи, людоедство.

Люди голодали по всему Советскому Союзу. Помимо Казахстана тяжелее всего пострадали Украина, Северный Кавказ и Поволжье[965]. Сталинское руководство всегда имело точную информацию о положении дел и пыталось управлять процессом. С ранней осени 1932 г. оно, наряду с некоторым смягчением планов заготовок, реагировало на обострение ситуации посредством постановлений Политбюро, программ помощи, кадровых перестановок, широкомасштабных перемещений населения и принудительных мер. В среднесрочной перспективе большевики тем самым добились в основном одного — превращения и без того тяжкого бедствия в роковую катастрофу. Казахское общество распалось[966].

Кризис достиг пика после принятия мер по выходу из него, поскольку все попытки спасения со стороны большевиков имели целью главным образом не помощь голодающему населению, а поддержку слабеющей экономики и сохранение социального контроля. Эти проблемы волновали «рабоче-крестьянское государство» в первую очередь. Выполнение планов по заготовкам, как и прежде, пользовалось приоритетом и служило единственным мерилом успехов или неудач ответственных работников и государственных служащих[967]. Снабжение голодающих