Адамово яблоко (журнальный вариант) - Ольга Погодина-Кузьмина

Сирож снова пытался играть с Марьяной в какие-то игры, долго разглагольствовал о женском достоинстве, о вызывающем поведении некоторых мужчин и о своем сыне, который, якобы, всё не мог её забыть. А под конец даже прямо предупредил о каких-то чрезвычайных мерах, которые собираются предпринять против Измайлова обиженные компаньоны. Измученная ревностью, Марьяна всё же не допускала мысли о том, чтобы мстить Георгию вместе с Сирожами — ей были слишком неприятны эти люди, не разбирающие средств в достижении целей. А самое главное, она не могла им доверять.

Снимая с лица макияж в своей сорокаметровой спальне, припоминая оскорбительные намеки Сирожа и колкости гадалки, она снова ощущала беспомощную злость. Из зеркала на неё смотрела усталая, безнадежно стареющая женщина с ожесточенным взглядом, с израненным сердцем. Разглядывая морщины у глаз и крыльев носа, она снова и снова думала о том, каким разочарованием сменились надежды, которым она так наивно отдалась всего несколько месяцев назад.

Когда пора уже было ложиться, и она стала нехотя раздеваться, чтобы принять душ, в спальню вошла, коротко постучав, взволнованная горничная Валентина.

— Марьяна Павловна, включите телевизор, — пробормотала прислуга, извинившись. — Там теракт на железной дороге, московский поезд взорвали. Водитель сказал, это важно…

С недоверием покосившись на горничную, Марьяна взяла пульт, нашла новостной канал. И, увидев на экране горящие вагоны, спасателей в оранжевых жилетах, человека в форме железнодорожного чиновника, что-то быстро говорящего в камеру, застыла, пораженная. В этом поезде ехал Георгий.

Его телефон долго не отвечал, и на какой-то момент ей сделалось не по себе, как бывает в дурном сне, вернее, в первые секунды после пробуждения от кошмара. За эти секунды она успела представить его смерть и тут же увериться, что это невозможная ошибка, потому что существование без него было немыслимо. Судьба не могла так сурово наказывать её, никому не сделавшую зла.

Наконец, услышав его голос, она испытала такую радость и облегчение, что едва смогла это скрыть. Он же отвечал вполне спокойно:

— Со мной всё в порядке, еду к тебе, в Озёрное. Я не звонил — думал, ты уже легла. Представь, опоздал на поезд, второй раз в жизни. Потом взял билет на экспресс, зашел ещё в ресторан, вернулся на вокзал — а там на табло «отмена, отмена». До сих пор не верится. Что там говорят?

Стараясь, чтобы и её голос казался ровным, она рассказала то, что узнала из новостей — много жертв, пожар уже нейтрализовали, пути восстанавливают, но поезда пойдут только через несколько часов.

— Да, я уже написал Ирине, чтоб перебронировала мне на самолет, — проговорил Георгий. — Ничего, опоздаю на день, как раз подхвачу Вальтера и поеду с ним. Заодно возьму учредительные по фонду, в сейфе в кабинете, забыл тебя попросить. — Помолчав, он добавил: — Кстати, очень приятно, что ты беспокоишься. Пробок нет. Я буду уже минут через двадцать.

Тревоге, которую она пережила, нужно было как-то перегореть, и Марьяна почти машинально схватилась перебирать свою домашнюю одежду — ночные сорочки, пеньюары, корсажи, зачем-то купленные перед свадьбой в совершенно избыточном количестве. Выбрав, наконец, пижаму и короткий шелковый халат, она поняла, что ещё успеет принять душ. А, выйдя из ванной, слегка нарумянила лицо и тронула карандашом глаза, ругая себя перед зеркалом: «Боже, что я делаю! Зачем, зачем?».

Когда, наконец, подъехала машина, она едва удержалась от желания сбежать вниз, чтобы встретить мужа у крыльца, обнять прямо при прислуге, как делают любящие жены в сентиментальных кинороманах. Всё же она спустилась в холл.

Георгий вошел с дорожной сумкой, в замшевом пиджаке поверх легкого джемпера, в светлых мокасинах и с каким-то помолодевшим, залихватским лицом. По его виду Марьяна поняла, что он изрядно пьян.

— На заборе за блок-постом вот такими буквами написали: «Кончай бухать, займись делом!». Кто там строится, не знаешь? — спросил он, поднимаясь вслед за ней в спальню. — Я выпил в машине полбутылки коньяка, но тут ещё осталось. Ты не против?

В спальне, разлив коньяк, он подошел и взял её за руки.

— Честно сказать, раньше не верил в такие истории. Ты очень сексуальная в этой пижаме. Хочешь, сделаю тебе массаж ступней?

— Нет, — быстро ответила она и хотела высвободиться, но Георгий с силой привлек её к себе. Когда он нашел своим ртом её губы, она почувствовала острую слабость, но всё же снова попыталась отстраниться, повторяя:

— Зачем это? Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Всего лишь собираюсь заняться любовью со своей женой, — заявил он, продолжая настойчиво подталкивать Марьяну к кровати. — Нужно же ознаменовать мое чудесное спасение и возвращение к новой жизни.

— К новой жизни? — совсем теряя над собой власть, пробормотала она.

— Как Феникс из пепла. Или Осирис, разрубленный на части.

Больше не в силах сопротивляться, Марьяна позволила уложить себя на постель. И, поддаваясь его натиску, подумала, что обещание новой жизни ещё может возродить её почти умершие надежды, как возрождались упомянутые им боги и персонажи легенд.

Когда всё закончилось, прикрыв в изнеможении глаза, ощущая приятную пустоту внутри себя, чувствуя, как Георгий ласково треплет и накручивает на пальцы её волосы, Марьяна вдруг нащупала где-то в уголке сознания помеху, крадущую полноту этого неожиданного счастья — как горошина под периной или камешек в туфле. Тогда она вспомнила про флакон, который дала ей гадалка и который она так и не достала из сумки. И тут же подумала, что обещание ведьмы всё же сбылось.

Конечно, это было всего лишь совпадение, но теперь она не могла отделаться от мысли, что настоящей причиной взрыва была не злая воля террористов или неких политических сил, а её жадное желание вернуть себе то, что принадлежит ей по праву.

— Ты что-то хотел мне сказать? — осторожно напомнила она, садясь на постели и прикрывая грудь простыней.

— Сказать?

— Про новую жизнь, которую мы теперь должны начать.

Георгий посмотрел на неё и совершенно невпопад спросил:

— Может, нам попробовать завести ребенка?

Она ожидала услышать совсем не это. Ей тут же пришло в голову, что его внезапная вспышка страсти была вызвана не возвратившимся чувством, а какими-то практическими соображениями. Тут же она почувствовала стыд своей наготы перед ним и начала одеваться, вытаскивая из складок простыней свою одежду, нервно отвечая:

— Не знаю. Это слишком серьезный шаг. Я не готова обсуждать это сейчас. Мне нужно в ванную.

Георгий поймал её за рукав пижамы.

— Маша, ну конечно, сейчас мы ничего не будем обсуждать. Сядь. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты очень важный человек в моей жизни. Очень близкий мне человек. Я не хочу тебя потерять. Правда. Это не просто слова.

«Конечно же, это просто слова, если не говорится главное», — возразила она мысленно и всё же села на постель, посмотрела ему в лицо. И вместо нужного вопроса зачем-то произнесла:

— Ты будешь спать здесь или пойдешь к себе?

— Как тебе удобней, — ответил он, глядя на неё с кротостью, совсем не идущей к его размякшему после секса и алкоголя лицу.

— Тогда я бы хотела привести себя в порядок. Одна.

Он взял с прикроватной полки бокал с коньяком.

— Хорошо. Понимаю, ты на меня в обиде. Это справедливо. Я веду себя по-свински, это следует признать.

— Ты наконец-то заметил? — горько усмехнулась она.

— Признаю, это не лезет ни в какие ворота, — всё с той же кротостью кивнул он. — Свинство и глупость, если трезво посмотреть. Карлсон, который живет без крыши.

«Если ты прекратишь это немедленно, у нас еще будет шанс хоть что-то вернуть», — хотела сказать Марьяна, но он опередил её:

— Понимаю, как тебе должно быть неприятно…

«Неприятно?» — удивилась она этому вялому, ничего почти не значащему слову.

Он взял её руку, поднес к губам.

— Я не хотел тебя обманывать, поверь. Думал, всё будет иначе… Что я справлюсь. Но я не могу измениться. Это сильнее меня. Прости…

Марьяна испугалась, что он сейчас начнет исповедоваться в тех низменных чувствах, о которых она не могла думать без дрожи брезгливости. Ей было так больно и стыдно, что она вскочила, схватила с туалетного столика расческу, и сама начала быстро говорить:

— Я очень устала сегодня, Георгий. Много проблем по отчетам, и Шамшева, и эта жара… Я очень хочу спать. Рада, что с тобой всё в порядке, но давай поговорим потом.

— Хорошо, — сказал он и начал отыскивать на полу свои носки, немного нелепый, как все мужчины в этот момент.

Отворачиваясь, чтобы не видеть его всегда непристойной из-за чрезмерности признаков пола наготы, она подумала, что гадалка и в этом не соврала — то, что Марьяне хотелось получить от этого мужчины, уже целиком было отдано другому, и всё, что оставалось ей — довольствоваться похмельем в чужом пиру. Перед ней было всего два пути — расстаться с ним или смириться, и в обоих случаях она терпела унизительное поражение, которое делало её глупой и жалкой, прежде всего в собственных глазах.