След «Семи Звезд» - Андрей Чернецов

– Провалились они…

Эк его разобрало-то от шнапса. Плетет несуразицу.

– Сгинули в болоте…

Смутная догадка забрезжила в голове Баркова.

– Это не в проклятой ли часовне? – осторожненько бросил он камешек.

И попал.

– В ней самой…

Низложенный патриарх Никон даже в ссылке держал себя грозно и важно. Ровно не лишился всего в одночасье: и богатства, и власти небывалой, и царской милости.

Ох, и доставалось же от него на орехи братии Ферапонтова монастыря! То одно удумает, то иное, то третье. И при этом требовал себе рабской покорности, словно он по-прежнему восседал на патриаршем престоле. Даже обращаться к нему велел не иначе, как «государь» и «ваше величество». Так, как еще недавно именовал его, своего лучшего друга и духовного наставника, подлинный государь и самодержец Алексей Михайлович.

Что ж, иноки терпели и покорствовали. Ибо каких только чудес ни бывало на Руси-матушке. Глядишь, и оттает сердце царское. И призовет он былого советчика к себе на Москву, повелев вернуть все прежде отнятое.

Оно, конечно, не так мало у Никона и осталось. Надобно было поглядеть, в каких ризах расхаживал он по скромной обители: из золотой парчи, шитой самоцветными каменьями. Да на какой посуде ел: из кованого злата-серебра. Ну, и в харче себя отнюдь не стеснял. По его указу ловили на Белозерье и доставляли к «патриаршему двору» лучшую рыбу, отстреливали в лесах отборную сытую дичь, привозили из столицы и из зарубежья тонкие вина. Отчего б и не жить в свое удовольствие?

Но скучно было привычному к всеобщему вниманию и поклонению Белозерскому заточнику. Ох, ску-учно! Маялся до сердечной тоски.

Где-то там, в центре, бушевала настоящая жизнь. Кипели страсти, затевались громкие интриги, кто-то заканчивал начатую им борьбу с раскольниками… А он… загнан, точно волк, в один из самых глухих углов царства-государства, куда и свежие – то вести идут столь долго, что успевают за это время плесенью покрыться.

Вот и стал Никон приискивать себе занятие, чтоб хоть чуток развеяться от тоски-печали.

Сначала строительством заинтересовался. Лично руководил возведением хором для его персоны в двадцать пять комнат да искусственного острова крестом. Но и этого неугомонному святителю показалось мало.

Об эту пору ему как раз доставили с его московского подворья целый воз книг. Часть из них Никон милостиво передал в монастырское книгохранилище. Иные же, числом около двух десятков, спрятал в особый, с хитроумным замком сундук, стоявший в его опочивальне. И доставал тогда, когда рядом не было никого из посторонних.

Братия стала замечать, что владыка как-то поутих. Бродил хмурой тенью по обители и что-то бормотал себе под нос. И ухмылялся гадко и зловеще, грозя кому-то невидимому кулаком.

В конце концов, явился он к отцу-игумену и приказал построить на берегу озера часовню для личных нужд, чтобы там молиться в уединении. Дело-то благое, отчего б настоятелю не подчиниться? Меньше чем за год возвели.

Хотели освятить, как полагается, да только Никон раскричался-расшумелся, что майская гроза. «Сам освящу», – говорит. – «Неча поперек воли князя церкви идти!» Ну, на нет и суда нет. Отступились.

Однако ж замечено было, что таинственный сундук перевезли из личных Никоновых покоев в часовенку.

Затворился там патриарх, и даже о еде-питье забывал, предаваясь своим мудреным занятиям. Отчего мудреным? Так как же их назвать иначе, ежели для них святителю из окрестных деревень доставляли всевозможные травы да коренья, ну, и камни всякие.

Игумен несколько раз посылал особо смышленых братьев, чтоб разведали, что там да как. Двое вернулись ни с чем, а третий и вовсе сгинул. Долго искали, но так и не нашли. Наверное, утоп в болоте.

Только после этих случаев завел патриарх себе особую охрану. Откуда-то выписал дюжину здоровенных рыжих псов. Злющих таких. Хуже волка или рыси. Но каких-то безголосых. Не лаяли вовсе. Оно и плохо. Когда человек слышит собачий лай, так хоть приготовиться может или схорониться. А те налетали, аспиды, неслышными тенями и рвали человека в куски. Один патриарх с ними справляться и мог.

Зачали люди эту часовню десятой дорогой обходить. В особенности же страшились приближаться к ней ночью. Ибо слышались из часовни странные и страшные звуки. Точно вопли мертвецов и скрежет зубовный.

Настоятелю все это, знамо дело, не по душе было. Даже писал архиепископу в Вологду, но не получил ответа.

В конце января 1676 года случилось дело небывалое. Вдруг среди ночи разыгралась страшная буря. Перепуганные иноки, зря, как полыхает зимнее небо молниями (дело невиданное и неслыханное!), истово молились, прося у Господа милости. Решили, настал конец света. Отец-игумен велел служить заупокойную. Громко и тоскливо били колокола…

Так продолжалось некоторое время. А потом все разом кончилось. Ровно и не было ничего.

Наутро же обнаружили, что Никонова часовня ушла под землю. Провалилась по самый крест.

Незадачливому же патриарху повезло: его нашли в десяти шагах от того места, где стояла храмина. Святитель был бесчувственен, но жив. А в руках сжимал малую кожаную суму, в которой лежало с пяток книг – все, что осталось от его сундука.

Никона отнесли в покои, а