Изгнанники - Артур Конан Дойл

Глава XXIV. ОТПЛЫТИЕ «ЗОЛОТОГО ЖЕЗЛА»

Благодаря своевременному предупреждению разжалованного капитана маленькая кучка людей выбралась из Парижа до опубликования приказа короля об отмене Нантского эдикта. Проезжая рано утром через деревню Лувье, они увидели на навозной куче обнаженный труп человека. Часовой, усмехаясь, сообщил им, что это тело гугенота, умершего нераскаянным, и что это, в общем, в порядке вещей и не указывает еще на какое-либо изменение закона. В Руане также все было спокойно. Капитан Эфраим Савэдж до вечера перевез беглецов и все спасенное ими имущество на свою бригантину «Золотой Жезл». Это было небольшое судно около семидесяти тонн, но в то же время, когда многие поспешно уходили в море даже в открытых лодках, предпочитая гнев стихии гневу короля, это судно показалось нашим путникам верным убежищем. В ту же ночь капитан снялся с якоря, и бригантина тихо заскользила вниз по течению извилистой реки.

«Золотой Жезл» двигался действительно очень медленно. На небе показался молодой месяц, с востока дул легкий ветерок; река так извивалась, постоянно меняя русло, что по временам казалось, будто судно идет вверх по течению вместо того, чтобы двигаться вниз. Когда поднимали паруса, то судно ускоряло бег, но чаще все же приходилось спускать пару лодок и с трудом на буксире двигать бригантину при помощи весел. Этим обыкновенно занимались шкипер Томлисон из Салема и шесть серьезных, здоровых, вечно жевавших табак новоанглийских матросов в широкополых шляпах. Но приходилось грести и Амосу Грину, и де Катина, и даже старому купцу, когда морякам нужно было управлять парусами. Наконец на рассвете река стала шире и берега расступились, образуя воронкообразный лиман. Эфраим с наслаждением втягивал в себя воздух, быстро шагая по палубе. Его проницательные серые глаза поблескивали от удовольствия.

— Где девушка? — справился он.

— В моей каюте, — ответил Амос Грин. — Я думаю, она может остаться там на все время нашего путешествия.

— В таком случае где вы будете спать?

— Ну вот, сколько лет я довольствовался кучей еловых ветвей и березовой коры. Чего же лучше этой палубы из белой чистой сосны и моего одеяла!

— Прекрасно. Старик и его племянник в голубом мундире могут занять две пустые койки. Но, Амос, ты должен поговорить с этим малым. Я не хочу, чтобы у меня на корабле завелись всякие там шуры-муры… нежничанья, обниманья. Передай ему, что этот корабль — часть Бостона, и ему придется мириться с нашими обычаями, пока он не сойдет на берег. Наши правила хороши и для людей почище его. Как сказать «шуры-муры» по-французски? Уж я сумею поговорить с ним сам.

— Жаль, что мы уехали так скоро, а то они могли бы обвенчаться до отъезда. Она хорошая девушка, Эфраим, а он также славный парень, несмотря на их обычаи, далеко не схожие с нашими. Эти люди относятся к жизни не столь сурово, как мы, и, может быть, извлекают из нее большие удовольствия.

— Никогда не слыхал, что жизнь дарована богом человеку для удовольствий, — проговорил, покачивая головой, старый пуританин. — «Долина Смерти», по-моему, название, не подходящее площадке для игр. Жизнь — это место испытаний и умерщвления плоти — вот что такое жизнь; она полна горечи и несправедливостей. Мы дурны с самого начала, как река, имеющая истоком смрадное болото, и нам хватает дела, чтобы стать на путь истинный, без помыслов об удовольствии.

— А по-моему, на свете все перемешано, — ответил Амос. — Посмотрите на это солнце, еле выглядывающее из-за деревьев, на эти розовые облака, на реку, извивающуюся позади нас, словно алая лента. Много раз, лежа в лесу и раскуривая трубку, я испытывал наслаждение и от запаха, и от красоты желтеющих кленов, пурпура ясеня, выделяющегося своими яркими красками среди кустарников, и я понял всю глупость человека, усомнившегося в том, что мир создан для нашего счастья.

— Слишком ты много раздумывал в этих лесах, — проворчал Эфраим Савэдж, беспокойно вглядываясь в Грина. — Смотри, парень, не поставь слишком большого паруса для своего судна и не доверяй чересчур своему разуму. Ты отпрыск предков, отряхнувший прах Англии с ног своих, чтобы не поклоняться Ваалу. Думай побольше о том, что делается вокруг, но не залетай слишком высоко. Но что это со стариком? Ему, видимо, не по себе.

Старый купец, перегнувшись через поручни, печально смотрел на серый извилистый след, отмечавший дорогу в Париж. Адель поднялась на палубу и, не думая о предстоявших ей тревогах и опасностях, согревала худые похолодевшие руки старика, нашептывая ему слова любви и утешения. Они уже доплыли до того места, где в тихой до тех пор реке начинал чувствоваться прибой. Старик с ужасом смотрел на бушприт, медленно подымавшийся в воздухе, и отчаянно хватался за поручни, словно исчезавшие из-под его рук.

— Все в руках божиих, — шептал он, — но, Адель, как страшно сознавать, что длань его распростерта над нами.

— Пойдемте со мной, дядя, — проговорил де Катина, беря старика под руку, — вы уже давно не отдыхали. Прошу тебя, Адель, пойди спать, моя дорогая. Путь был не из легких. Пожалуйста, отправляйся спать, а когда проснетесь — и Франция, и все ваши тревоги будут далеко.

После того, как отец и дочь покинули палубу, де Катина подошел к Амосу Грину и капитану.

— Я рад, уговорив их сойти вниз, Амос, — сказал он, — боюсь, что нам предстоят большие неприятности.

— Какие?

— Видите сероватую полосу дороги, идущую вдоль южного берега реки? За последние полчаса я уже два раза видел на ней силуэты всадников, мчавшихся, словно от погони. Видите там колокольни и дым… это Гонфлер и эти люди скакали туда. Только гонцы короля могут мчаться так бешено в столь поздний час. О, смотрите, вот и третий.

На серой полосе, извивавшейся среди зеленых лугов, виднелось темное пятно, двигавшееся до чрезвычайности быстро. Вот пятно пропало за группой деревьев и появилось снова, направляясь к далекому городу. Капитан Савэдж вынул подзорную трубу и навел ее на всадника.

— Э, э, — пробурчал он, пряча трубу. — Это солдат. Я вижу блеск ножен, висящих у него с бакборда. Думаю, что ветер окрепнет. С хорошим норд-вестом мы скоро покажем пятки Франции, а теперь любая галера или военное судно могут быстро догнать нас.

Де Катина, плохо говоривший по-английски и научившийся в Америке только понимать этот язык, тревожно взглянул на Амоса Грина.

— Боюсь, что мы навлечем беду на доброго капитана, — проговорил он, — в награду за свое гостеприимство он рискует потерять сразу и груз и судно. Справьтесь, не пожелает ли он высадить нас на северный берег. При помощи денег мы могли бы пробраться в Нидерланды.