Изгнанники - Артур Конан Дойл

Де Катина взглянул туда, куда указывала кузина, но ничего не смог разобрать. Ветер по-прежнему дул им в спину, и на море ходили крупные волны, темно-зеленые с белыми гребнями. По временам ветер подхватывал их пенистые вершины и сильным взмахом под рокочущие всплески бросал на палубу. Внезапно на глазах де Катина что-то черное на миг взлетело из глуби вод на вершину пенистого вала, снова низринулось в бездну. Неопределенный предмет был так далеко, что де Катина не мог ничего разглядеть, но более зоркие глаза другого человека успели рассмотреть это нечто.

— Капитан Эфраим! — крикнул Амос Грин. — За бортом лодка.

Моряк из Новой Англии протер стекла подзорной трубы и установил ее на поручни.

— Да, это лодка, — промолвил он, — но пустая. Может быть, ее сорвало с корабля или оттащило от берега. Держите-ка прямо на нее, м-р Томлинсон: мне теперь как раз нужна лодка.

Менее чем через минуту «Золотой Жезл», сделав поворот, уже несся по направлению к черному пятну, скакавшему и плясавшему по волнам. Когда моряки приблизились к лодке, они увидели в ней что-то, свесившееся через борт.

— Человеческая голова! — крикнул Амос Грин.

Лицо Эфраима Савэджа нахмурилось.

— Нога, — поправил он. — Не лучше ли увести девушку в каюту.

Среди смущенного молчания они подплыли к одинокому судну, выкинувшему столь зловещий сигнал.

Перед ними колыхалась плоскодонная скорлупка футов в тридцать, чересчур широкая для своей длины и, по-видимому, предназначавшаяся для плавания по рекам или озерам. Под лавками лежали три человека: мужчина в одежде зажиточного ремесленника, женщина, принадлежавшая, казалось, к тому же классу, и ребенок, не старше года. Лодка до половины наполнилась водой; тела женщины и ребенка лежали ничком, и светлые кудри дитяти и темные косы матери болтались уже в воде, наподобие водорослей. Лицо мужчины было обращено к небу; оно имело цвет аспидной доски; глаза закатились, поблескивая тусклыми белками, из широко открытого рта торчал иссохшийся, сморщенный язык, похожий на увядший лист. На носу лодки, весь скорчившись и судорожно зажав в руке единственное оставшееся весло, сидел человек, премаленького роста, в черной одежде; запрокинутое лицо бедняги прикрылось развернутой книгой, а окоченелая нога торчала кверху, застрявши пяткою в уключине. Так носилась эта странная компания по длинным зеленым волнам Атлантического океана.

Несчастных перенесли на палубу «Золотого Жезла». У злополучных пассажиров не оказалось ни крошки хлеба, ни капли воды, — словом, ничего, кроме весла и открытой Библии на лице маленького человечка. Мужчина, женщина и ребенок умерли, по крайней мере, сутки тому назад; поэтому над ними прочли краткие молитвы, употребляющиеся в этих случаях, и опустили тела в море. Маленький человек тоже производил впечатление трупа, но Амос, заметив в нем слабое биение сердца, поднес к его рту стекло от часов, которое тут же слегка запотело. Тогда беднягу завернули в теплое одеяло, положили около мачты, и шкипер стал вливать ему в рот по нескольку капель рома в ожидании, когда таившаяся в нем искра жизни вспыхнет ярче.

Между тем Эфраим Савэдж приказал привести наверх двух пленников, захваченных им в Гонфлере. Они стояли теперь на палубе, сморщившись и щуря глаза от дневного света после темноты трюма.

— Весьма сожалею о случившемся, капитан, — сказал Эфраим Савэдж, — но, видите ли, нужно было или вам отправиться с нами, или нам остаться у вас в гостях. Меня же ждут в Бостоне, и, право, я не мог мешкать.

Офицер-француз пожал плечами и оглянулся вокруг. Он вместе с капралом сильно пострадал от морской болезни, у обоих был несчастный вид, как у всякого француза, переживающего неожиданную разлуку со своей дорогой родиной.

— Что вы желаете, плыть с нами или возвратиться во Францию?

— Вернуться назад, конечно, если я только смогу найти дорогу. О, я должен возвратиться во Францию, уж хотя бы ради того, чтоб поговорить с этим дураком пушкарем.

— Ну, мы ведь вылили шайку воды на его фитиль и заряд, так что он, пожалуй, и не виноват. Видите, вон там, там, где туманно, — это Франция.

— Вижу, вижу. Ах, если бы нога моя опять коснулась этой земли!

— Тут у нас лодка, можете взять ее.

— Боже мой, какое счастье! Лодка, капрал Лемуан, отправляемся, не медля ни секунды.

— Но прежде всего вам необходимы кое-какие вещи. Господи, боже мой! Да можно ли пускаться так в путь. М-р Томлинсон, спустите-ка в лодку бочонок с водой, мяса и сухарей. Гирам Джефферсон, принеси пару весел. Плыть вам не близко, а ветер прямо в лицо, но погода прекрасная и вы можете рассчитывать быть на месте завтра к вечеру.

Скоро французы были снабжены необходимыми припасами и отчалили, причем с палубы «Золотого Жезла» махали шляпами и кричали им вслед: «Счастливого пути!». Потом корабль снова лег на прежний курс и устремился к западу. Еще в течение нескольких часов можно было видеть лодку, становившуюся все меньше и меньше; наконец, она исчезла окончательно, и с ней для эмигрантов порвалось последнее звено, связывающее их со Старым Светом.

Пока длились эти проводы, человек, лежавший у мачты, пришел в себя. Он приподнял веки, испустил прерывистый вздох — и открыл глаза. Кожа его лица, туго обтягивавшая кости, походила на старый пергамент, а торчавшие из одежды руки и ноги, казалось, принадлежали исхудалому болезненному ребенку. Однако, несмотря на всю слабость, взгляд его больших черных глаз, был преисполнен достоинства и силы. Старик Катина вышел на палубу. Увидев больного и заметив его наряд, он бросился к незнакомцу, с благоговением приподняв его голову и положив к себе на плечо.

— Он один из верных, — вскрикнул старик, — это наш пастырь! О, теперь действительно будет благословен наш путь.

Но незнакомец отрицательно покачал головой с кроткой улыбкой на устах.

— Боюсь, что мне не придется разделить его с вами более, — тихо промолвил он, — потому что Бог призывает меня в путь дальний. Я слышал его призыв и готов. Да, я действительно священник храма в Изиньи. Когда мы узнали о приказе нечестивого короля, то я и двое верных с их малюткой пустились в странствие по морю, надеясь добраться до берегов Англии. Но в первый же день налетевшей волной смыло и весла и все, что было с нами в лодке — хлеб, бочонок с водой, — и у нас осталась только надежда на милость всевышнего. Потом он начал призывать нас к себе, одного за другим, сначала ребенка, затем женщину и, наконец, мужчину. Уцелел один я, но и то чувствую наступление неизбежного часа. Но так как вы из истинно верующих, не могу ли я чем-либо оказаться вам полезным перед смертью?

Купец покачал головой, но вдруг в его голове блеснула какая-то мысль, и он с радостным лицом подбежал к Амосу Грину, шепнув ему на ухо несколько слов. Тот засмеялся и подошел к капитану.