Изгнанники - Артур Конан Дойл

— Де Бриссак!

— Де Катина? Вот так сюрприз! Скажи, пожалуйста, ты-то как сюда «явился?

— Я был в плену. Де Бриссак, ты передал поручение в Париж?

— Конечно, да.

— И архиепископ приехал?

— Да.

— А бракосочетание?

— Состоялось, как было условленно. Поэтому-то эта женщина и принуждена была покинуть дворец.

— Я так и думал.

— Надеюсь, с ней не случилось ничего дурного?

— Я и мой друг подоспели как раз вовремя и спасли ее. Ее муж лежит вот там связанным. Это сущий дьявол, де Бриссак.

— Вполне вероятно; но и ангел ожесточился бы, будь он на его месте.

— Мы связали его. Он убил человека.

— Право, вы не теряли времени.

— Как ты узнал, что мы здесь?

— Это — неожиданное удовольствие.

— Так ты приехал не ради нас?

— Нет, ради этой дамы.

— А как этому негодяю удалось захватить ее?

— Брату было поручено королем увезти ее. Муж пронюхал об этом и ложным известием заманил ее в свою карету, стоявшую у других ворот. Когда де Вивонн убедился, что она не пришла, он бросился в ее покои — там оказалось пусто. Он принялся расспрашивать и скоро выяснил, каким образом и с кем она уехала. На дверцах кареты заметили герб де Монтеспан, и король послал меня сюда с моим отрядом. Мы скакали быстро, как только могли.

— Ах, и все-таки опоздали бы, если бы не странный случай, приведший нас сюда. Не знаю, кто напал на нас, так как этот человек, очевидно, ничего не знал о случившемся с нами. Впрочем, все объяснится впоследствии. Как нам поступить теперь?

— Я получил приказание. Мадам надо отправить в замок» Petit Bourg «, а всех виновных в учиненном насилии над ней держать арестованными, пока не станет известна в дальнейшем воля короля. Замок должен перейти во владение казны. Но тебе, де Катина, ведь нечего теперь делать?

— Да, только мне хотелось бы съездить в Париж, посмотреть, как поживают дядя и его дочь.

— Ах, что за миленькая у тебя кузиночка. Клянусь душой, я нисколько не удивляюсь, что ты так хорошо знаком всем обывателям улицы св. Мартина. Ну, хорошо, я передал твое поручение, а теперь ты выполни мое.

— От всей души. Куда надо ехать?

— В Версаль. Король, наверно, горит нетерпением узнать, как мною выполнено его приказание. Ты имеешь полное право рассказать ему все, так как, не будь тебя и твоего друга, дело могло окончиться весьма печально.

— Я буду там через два часа.

— Есть у вас лошади?

— Наши убиты.

— Вы найдете других здесь, в конюшнях. Выбирайте самых лучших, так как потеряли своих на службе короля.

Совет был слишком соблазнителен, чтобы пренебречь им. Де Катина подозвал Амоса Грина, и оба поспешно направились к конюшням, а де Бриссак в отрывистых, резких выражениях приказал слугам разоружиться, расставил гвардейцев по всему замку и распорядился об отъезде г-жи де Монтеспан, мужа которой велел посадить в тюрьму.

Час спустя друзья быстро мчались по проселочной дороге, вдыхая чудный воздух, казавшийся им еще свежее после сырого, отвратительного воздуха темницы. Далеко позади маленькие темные зубцы стен, поднимавшихся над лесом, указывали на покинутый им замок, а впереди на краю горизонта раннее солнце обогревало своими лучами великолепный дворец — цель их путешествия.

Глава XXIII. ПАДЕНИЕ СЕМЬИ ДЕ КАТИНА

Через два дня после бракосочетания г-жи де Ментенон с королем в ее скромной комнатке происходило собрание, послужившее причиной невыразимых страданий сотен тысяч людей и в то же время ставшее орудием распространения французского искусства, галльской изобретательности и энергии среди более вялых тевтонских народностей, ставших и сильнее и лучше с тех пор, как к ним привилась эта закваска. В истории великое зло иногда имеет благодетельные последствия, самые благие результаты часто вытекали непосредственно из преступлений.

Наступило время, когда церковь была вправе потребовать от г-жи де Ментенон исполнения обещаний, и бледные щеки и печальные глаза последней ясно свидетельствовали о бесполезности борьбы с голосом своего нежного сердца, который она старалась заглушить аргументами окружавших ее ханжей. Она хорошо знала французских гугенотов. Да и кто лучше мог знать их, как не эта женщина, сама вышедшая из их среды и выросшая в их вере? Ей слишком знакомо было их терпение, благородство, независимость, упорство. Каковы же были шансы, чтобы они согласились с желанием короля? Может быть, на это пойдут некоторые из вельмож, но вся масса этих людей будет смеяться над галерами, тюрьмой и даже виселицей, когда зайдет дело о вере их отцов. Если на веру начнется гонение и они останутся верными ей, то им придется или бежать из Франции, или умирать, заживо прикованными к веслу, или звенеть кандалами по дороге. Такова была страшная альтернатива, предстоявшая группе людей, которая представляла собой целый, хотя и небольшой, народ. Всего ужаснее, что она, родная им по крови, должна будет поднять голос против них. Но обещание дано, и пробил час его выполнения.

На этом собрании был красноречивый епископ Боссюэт, военный министр Лувуа и знаменитый иезуит отец Лашез Все они приводили аргумент за аргументом с целью убедить короля.

Рядом с ними стоял еще один аббат, настолько худой и бледный, что казался выходцем с того света. В его больших темных глазах горел свирепый огонь, а в сдвинутых темных бровях и в сжатых челюстях читалась непоколебимая решимость. Мадам, наклонясь над пяльцами, молча вышивала разноцветными шелками. Король сидел, подперев рукой голову, с видом затравленного человека, сознающего, что у него нет сил выйти из тяжелого положения, в которое он попал. На низком столике лежала бумага, перо и чернила. Это был приказ об отмене Нантского эдикта, нуждавшийся только в подписи короля для вступления в законную силу.

— Итак, отец мой, вы полагаете, что если я уничтожу эту ересь, то могу надеяться на спасение в загробном мире? — спросил король.

— Вы заслужите награду.

— И вы думаете так же, г-н архиепископ?

— Конечно, ваше величество.

— А вы, аббат дю Шайла?

Худой священник заговорил первый раз; слабая краска показалась на его щеках, а впалые глаза засверкали мрачным огнем тупого фанатика.

— Не знаю, спасетесь ли вы, ваше величество. Я думаю, для этого нужно еще очень многое. Но нет никакого сомнения в том, что будете осуждены, если не решитесь на этот шаг.

Король гневно привскочил в кресле и, нахмурясь, взглянул на говорившего.

— Ваши слова несколько резки для моего непривычного слуха! — заметил он.

— Было бы жестоко оставить вас сомневающимся в подобного рода вопросе. Повторяю, судьба вашей души находится на весах. Ересь — смертельный грех. По одному вашему слову тысячи еретиков обратились бы к господствующей церкви. Поэтому тысячи смертных грехов лежат на вашей душе. На что же она может рассчитывать, если вы не искупите их?