Игра в обольщение - Дженнифер Эшли

Кэмерон едва не вскочил со стула. Он заставил себя успокоиться, сжимая рукой бедро, пока рука Эйнсли играла с его плотью.

То, что она делала, сводило его с ума. Ему хотелось привлечь ее к себе и одним движением проникнуть в нее. Прильнуть к ней долгим поцелуем, рвануть пуговицы на лифе и сжать в руках ее груди.

— Проклятие, — прошептал он.

Эйнсли улыбнулась, не прекращая ласки. Господи, он сейчас умрет. Кэмерон сжал челюсти, чтобы заглушить стоны, но ему хотелось кричать во весь голос о том, что делает с ним в темноте ложи его маленькая подружка.

Внизу на сцене Прарио довел арию до кульминации, его голос звучал чисто и выразительно. Он взял верхнюю ноту и держал ее, и Кэмерон почувствовал, что наступила разрядка.

Он судорожно выхватил из кармана носовой платок и прижал его к своей плоти. А потом ощутил теплое тело Эйнсли, прижавшееся к нему.

А когда голос Прарио плавно заскользил вниз, Кэмерон достиг высшей точки блаженства. Толпа взревела в знак признательности.

— Разве я не говорила тебе, что он великолепен? — с сияющими глазами наклонилась к Эйнсли Филлида.

— Он действительно хорош, — спокойно ответила Эйнсли, когда Филлида вскочила на ноги. Она натянула перчатки и встала, чтобы присоединиться к овациям, оставив Кэмерона поспешно застегивать брюки в спасительной темноте ложи.

— Оставь нас, — сказал лакею Кэмерон, как только за ними закрылись двери особняка.

Вышколенный лакей погасил последнюю газовую лампу и благоразумно исчез. У Эйнсли взволнованно колотилось сердце. Кэмерон отказался от приглашения Филлиды на роскошное суаре после концерта и практически запихнул Эйнсли в свой городской экипаж, приказав кучеру быстро доставить их домой.

Сейчас в темноте он прижал Эйнсли к стене, подняв ее руки над головой. Он молча целовал ее, не давая ей заговорить, потом подхватил Эйнсли, приподнял ее, и его поцелуи стали более жесткими и обжигающими. Он наверняка подавлял свое желание, после того как она поиграла с ним в театре, но теперь плотина рухнула.

— Чертовка, — прошептал он, — заставила меня потерять голову на людях.

— Мне понравилось, — лизнула его губы Эйнсли. — Уверена, тебе тоже понравилось.

Его голос зазвучал мягко, но вызывающе. Он говорил слова, которые могли бы обидеть но вместо этого они возбуждали ее без меры. Он рассказывал ей, что хочет с ней сделать и какими ласкательными именами назовет ее. Ни одной леди не следует слушать такое, но, как несколько недель назад заметил Кэмерон, Эйнсли не совсем леди.

Он целовал ее грудь, цепляясь за бриллианты. Его руки скользнули к застежкам лифа, и он разочарованно заворчал, потянув его.

— Разорви, — прошептала Эйнсли. — Мне все равно.

Ей было все равно. Зачем мешать своим ощущениям, когда обыкновенная нитка с иголкой все исправит?

Кэмерон мрачно улыбнулся и перестал быть нежным. Он дернул и широко распахнул лиф, целуя ее груди и касаясь языком обнаженной кожи. Эйнсли ощущала спиной прохладную панель стены, а спереди в нее упиралась горячая напряженная плоть Кэмерона. У нее кружилась голова, она чувствовала себя счастливой и грешной.

Кэмерон раздел ее, слой за слоем снимая с нее одежду, прямо под изгибом витой лестницы. Одежды было много, и Кэмерон целовал ее и прикасался к ней всякий раз, когда снимал что-то.

Эйнсли не протестовала до тех пор, пока он не расстегнул свои брюки, даже не позаботившись снять пальто.

— Мы — в главном холле, — напомнила она.

— Мы были в ложе театра. Там тебя почему-то не волновали правила приличия.

— Там было темно.

— И здесь темно, и моя прислуга не настолько глупа, чтобы беспокоить меня.

Кэмерон приподнял Эйнсли, стоявшую у стены, и, поддерживая ее за бедра, одним движением вошел в нее. И уж теперь-то она знала, как обхватить его ногами.

Ее окатила жаркая волна страсти, желание стало нестерпимым. Слова Кэмерона превратились в шепот, и только его сила не позволила ей упасть.

Мир вокруг них перестал существовать, остались только он и она. Гладкая обшивка стены, грубая чувственность Кэмерона и его гортанные всхлипы.

Бурная волна желания бросила ее ему навстречу, прикосновение его пальто к обнаженной коже усилило ее желание. Эйнсли вскрикнула, но его губы заглушили ее крик.

Он заглянул в ее охваченное чувственным томлением лицо, из груди его вырвался глубокий вздох, глаза потемнели, и Эйнсли почувствовала, как в нее хлынул поток живительной влаги. Каждая клеточка ее тела взорвалась, охваченная необыкновенным наслаждением. Кэмерон продолжал двигаться внутри ее, его поцелуи были такими же горячими, но постепенно они стали более умиротворенными, неистовство перешло в нежность.

Кэмерон отнес Эйнсли наверх в ее спальню, где горел камин, и положил на кушетку, а сам стал быстро избавляться от одежды. Одежду Эйнсли они так и оставили в холле. Эйнсли начала было протестовать, говорить, что им следовало все собрать, но Кэмерон поцелуем заставил ее замолчать. Для чего тогда он держит прислугу?

Ему хотелось любви, а не разговоров. Кушетка без подлокотников прекрасно подходила для того, чтобы Эйнсли заняла положение сверху.

Черт, она была прекрасна. Она начала двигаться, и ее высокая упругая грудь покачивалась в такт, на фоне бледной шотландской кожи выделялись отвердевшие темные соски. Ее волосы все еще были собраны на затылке, и только несколько кудряшек выбились из прически и упали на шею.

И вскоре он опять овладел ею, и она лишь шумно вздохнула от удовольствия.

Эйнсли слабо улыбнулась ему, прикрыв глаза, и Кэмерон понял, что ни одна женщина никогда не будет прекраснее Эйнсли. Она принадлежала ему. Навсегда. Навеки.

Ему нравилось, когда она сжимала его плоть рукой, но находиться внутри ее в десять раз приятнее. Она тугая. Необыкновенно тугая. Ему нравится это. Он любит ее.

От последней мысли Кэмерон потерял самообладание. Он выгнулся навстречу Эйнсли, обхватив ее бедра, а она положила руки ему на грудь и раскачивалась на нем, как наездница. Эйнсли задыхалась от наслаждения, а Кэмерон, жадно цепляясь за нее, поднимался все выше и выше, пока с его губ не сорвался хриплый стон: «О черт!»

«Никогда не уходи. Никогда. Мне необходимо это. Ты нужна мне», — пело и ликовало в его душе.

Он прижал к себе Эйнсли, и вскоре они оказались в каком-то тумане — то ли во сне, то ли наяву, — согреваемые теплом камина. Кэмерон прижался щекой к волосам Эйнсли, а ее обессилевшие руки блуждали по его груди.

Ни одной мысли не было в голове Кэмерона. Они просто лежали в объятиях друг друга. В этот момент была только Эйнсли и он. Всё.