Игра в обольщение - Дженнифер Эшли

Эйнсли с радостью покидала Лондон, потому что, хотя они с Кэмероном официально поженились, их тайное бегство все равно станет скандалом десятилетия. Их любовную связь Эйнсли могла бы скрыть, как предлагала Элинор, но сообщение о внезапной свадьбе «черной овцы» семейства Маккензи с неизвестной леди сразу окажется на первых полосах всех газет.

Кэмерон не только брат герцога, он наследник титула, пока Харт остается бездетным. Хотя мать Эйнсли была дочерью виконта, семья Макбрайд никогда не была знаменитой и особенно богатой. Их брак назовут мезальянсом и будут обсуждать его по всей стране. И больше всего будут гадать, как Эйнсли удалось одурачить лорда Кэмерона, известного волокиту, который клялся никогда больше не жениться. Королеву хватит удар.

Но Элинор оказалась права: Эйнсли уже не была наивной дебютанткой. Она — почтенная вдова с опытом, делающая свой выбор с ясной головой.

«Ну, почти с ясной головой», — поправилась Эйнсли, когда Кэмерон, расплатившись за билеты, сел в вагон с ней рядом. Его крупная фигура заняла почти все сиденье, не оставив между ними ни дюйма свободного пространства. Рядом с Кэмероном Эйнсли трудно было оставаться благоразумной.

Дэниел вошел вместе с ними, с улыбкой глядя на них из своего конца вагона. Обычно до начала осенних занятий в школе Кэмерон оставлял Дэниела с Анджело в Беркшире. Анджело не желал покидать Англию и свою семью, а Кэмерон никому другому не доверял своих лошадей, пока сам был в отъезде. Путешествие за границу для цыгана в любом случае было рискованным.

На этот раз Дэниел слезно просился разрешить ему поехать с ними вместе. Эйнсли, увидев в глазах мальчишки одинокое отчаяние, встала на его сторону. Кэмерон, который уже ничего не понимал, согласился.

Они остановились в Гавре, где Кэмерон заказал три номера в самой дорогой гостинице: для себя, для Эйнсли и для Дэниела. Когда Эйнсли заметила ему, что теперь, когда они женаты, можно спать в одной спальне, Кэмерон загадочно посмотрел на нее и ответил, что комнаты небольшие, а он занимает слишком много места.

Эйнсли подумала: она не стала бы возражать, если бы Кэмерон заполнил собой все пространство ее спальни, но Кэмерон не дал ей возможности поспорить. В тот вечер в ресторане Дэниел ел с удовольствием, Кэмерон поглощал еду спокойно, как человек, принявший решение, Эйнсли нервничала и страдала от отсутствия аппетита.

Чуть позже, когда она расчесывала волосы перед сном, к ней в спальню зашел Кэмерон, закрыл дверь и запер ее на ключ.

Эйнсли замерла с расческой в руках. С тех пор как к ним в вагон в Донкастере ворвался Дэниел, они больше не оставались с Кэмероном наедине. Молодой человек словно исполнял роль компаньонки и ни на шаг не отставал от них сегодня до окончания ужина. А когда они вышли из ресторана, пожелал им веселой ночи.

Именно веселой ночи, а не «приятных снов», отметила Эйнсли. Дэниел прогулочным шагом направился в холл, возможно, выкурить сигару или сыграть в карты. И Кэмерон без слов отпустил его, а Эйнсли подумала, не стоит вмешиваться в их отношения в первый же вечер, как она стала леди Кэмерон Маккензи.

«Леди Кэмерон». Потребуется время, чтобы привыкнуть к этому.

— Ты уже устроился? — радостно спросила Эйнсли.

Кэмерон подошел к ней, взял у нее расческу и положил на стол. Покрывая горячими поцелуями ее шею, он начала расстегивать пуговицы у нее на ночной рубашке.

— Думаю, сегодня все пуговицы? — Эйнсли прикрыла глаза и прислонилась к нему.

Кэмерон укусил ее за щеку. Его пальцы быстро расправились с пуговицами, и он запустил руки внутрь ночной рубашки.

— Я умираю без тебя.

Умираю. Да. Именно так. Эйнсли несколько недель сгорала от желания, находясь с ним рядом. Они вместе сидели в поезде, пока ехали в Дувр, Дэниел сидел напротив, а потом, стоя бок о бок, но, не касаясь друг друга, наблюдали с парома, как удаляется Англия. Настоящая мука.

У Кэмерона взыграла кровь, когда он вдохнул знакомый запах, такой приятный и соблазнительный. Он взглянул на нее, увидел блуждающую на губах полуулыбку и, озорной блеск в глазах. «Жена моя, я жить без тебя не могу».

«Моя жена».

Груди Эйнсли в его руках налились тяжестью, а он продолжал сладко мучить ее жаркими прикосновениями своего рта. Потом его рука скользнула ниже, к шелковистому холмику между ног, где уже скапливалась влага, Эйнсли судорожно вздохнула, и этот вздох и ее запах, теплый и возбуждающий, еще больше разожгли кровь Кэмерона.

Он протянул руку и погасил газовую лампу. Комната погрузилась в темноту, именно этого Кэмерон и хотел. На нем слишком много шрамов, слишком много старых ран, которые он хотел скрыть от глаз Эйнсли.

Кэмерон снял с Эйнсли ночную рубашку. Она оперлась одной рукой на туалетный столик, всем своим видом демонстрируя: невозмутимая, обнаженная любовница приготовилась увидеть обнаженным своего мужчину.

Кэмерон расстался с пиджаком, шейным платком, жилетом, сильно накрахмаленной рубашкой. Как много слоев одежды оказалось между ними! Он стянул с себя нижнюю рубашку, сдернул чулки и туфли и в нерешительности остался в одном только килте. Кэмерон не возражал, если Эйнсли увидит у него шрамы на ногах, но он не был уверен, что ей надо видеть ужасные шрамы у него на ягодицах.

Эйнсли подцепила пальцем пояс килта и потянула к себе:

— Давай парень, не будь таким застенчивым.

Кэмерон расхохотался. Кэмерона Маккензи никогда в жизни не называли застенчивым.

Какого черта? Он расстегнул килт, позволил ему упасть на пол и уселся на стул. У изящного стула из туалетной комнаты под тяжестью Кэмерона зашатались тонкие ножки.

Эйнсли лукаво улыбнулась и пробежалась пальцами по увеличившейся в размере и уже пульсирующей плоти. Кэмерон застонал, чувствуя, как огонь разжигает его плоть. «Умереть без тебя — вовсе не преувеличение», — подумал он.

Кэмерон обхватил ее за талию и потянул к себе, направляя ее прямо на восставшую плоть. Эйнсли прикрыла глаза, на лице отразилась вся глубина страсти, которая раздирала ее вожделеющее тело.

«Наконец я вернулся туда, где ощущаю себя своим», — подумал Кэмерон. Его плоть глубоко вошла в теплое тугое лоно Эйнсли.

Кэмерон обхватил руками ее бедра и стал покрывать поцелуями шею, тихонько покусывая ее. Из горла Эйнсли вырвался сладостный стон. Он целовал ее, посасывая кожу, словно ставил свои отметины. «Моя. Никто больше не нужен». Черт, какое удовольствие произнести эти слова вслух.

Эйнсли прижималась к нему всем телом, инстинктивно желая слиться с ним в единое целое. Кэмерон направлял ее движения и установил ритм, который должен был принести им обоим наивысшее наслаждение.