Противостояние - Стивен Кинг

Она закрыла за собой дверь, подошла к раковине и быстро выпила три стакана холодной воды подряд.

– Фрэн? – донесся до нее неуверенный, тихий голос.

Она обернулась и сквозь стекло двери увидела Гарольда. Он выглядел озабоченно и несчастно, и Фрэн внезапно почувствовала к нему жалость. Гарольд Лаудер, разъезжающий по этому печальному, опустевшему городу в «Кадиллаке» Роя Брэннигана, Гарольд Лаудер, у которого, возможно, в жизни не было ни одного свидания, одержимый чувством, которое он, наверное, сам определял, как презрение к миру. К свиданиям, девушкам, друзьям – ко всему. В том числе, и это уж наверняка, к самому себе.

– Извини, Гарольд.

– Нет, я сам виноват. Послушай, если ты не против, я могу помочь.

– Спасибо, но лучше мне сделать это одной. Это…

– Это личное. Конечно, я понимаю.

Она могла достать свитер из шкафа на кухне, но, разумеется, он понял бы, зачем она это сделала, а ей не хотелось снова смущать его. Гарольд изо всех сил пытался держаться, как хороший мальчик, что несколько напоминало попытки говорить на иностранном языке. Она вышла из дома, и мгновение они стояли вместе и смотрели на сад и на яму с разбросанной вокруг землей.

– Что ты собираешься делать? – спросила она Гарольда.

– Не знаю, – сказал он. – Знаешь… – Он запнулся.

– Что?

– Ну, мне трудно об этом говорить. Я не самый любимый человек на этом кусочке Новой Англии. Сомневаюсь, что мне поставят в этих краях памятник, даже если я когда-нибудь стану знаменитым писателем, как когда-то мечтал.

Она ничего не ответила, только продолжала смотреть на него.

– Вот! – воскликнул Гарольд, и тело его дернулось, словно слово вылетело из него, как пробка. – Вот я и удивляюсь этой несправедливости. Эта несправедливость выглядит – для меня, по крайней мере – такой чудовищной, что мне легче поверить, будто неотесанным грубиянам, которые посещают нашу местную цитадель знаний, удалось-таки наконец свести меня с ума.

Он поправил очки на носу, и она сочувственно заметила, насколько его мучают прыщи. Говорил ли ему кто-нибудь, – подумала она, – что мыло и теплая вода могут немного помочь? Или все они были слишком увлечены, наблюдая за тем, как их хорошенькая малышка Эми на крыльях неслась сквозь Мэнский университет, имея средний балл 3,8 и закончив двадцать третьей на курсе, где было более тысячи человек?

– Свести с ума, – тихо повторил Гарольд. – Я разъезжал по городу на «Кадиллаке». И посмотри на эти ботинки. – Он слегка приподнял штанины джинсов, приоткрывая сияющие ковбойские ботинки с изощренными украшениями. – Восемьдесят шесть долларов. Я просто зашел в обувной магазин и подобрал мой размер. Я чувствовал себя самозванцем. Актером в пьесе. Сегодня были такие моменты, когда я был уверен, что сошел с ума.

– Нет, – сказала Фрэнни. От него пахло так, словно он не принимал ванну три или четыре дня, но это больше не вызывало у нее отвращения. – Откуда эта сорочка? Я приснюсь тебе, если ты приснишься мне? Мы не сумасшедшие, Гарольд.

– Может быть, было бы лучше, если б мы действительно оказались сумасшедшими.

– Кто-то появится, – сказала Фрэнни. – Через некоторое время. Когда эта болезнь, наконец, кончится.

– Кто?

– Кто-то сильный, – сказала она неуверенно. – Кто-то, кто сможет… ну… привести все в порядок.

Он горько засмеялся.

– Милая ты моя детка… извини, Фрэн. Фрэн, все это сделали сильные люди у власти. Они здорово умеют приводить все в порядок. Одним махом они разрешили все проблемы – экономическую депрессию, загрязнение окружающей среды, нехватку топлива, холодную войну. Да, они все привели в полный порядок. Они разрешили проблемы тем же способом, которым Александр распутал Гордиев узел – просто разрубив его пополам.

– Но ведь это просто новый вирус гриппа, Гарольд. Я слышала по радио.

– Мать-Природа не работает такими методами, Фрэн. Это у твоих сильных людей у власти есть свора бактериологов, вирусологов и эпидемиологов, засевших в каком-нибудь правительственном учреждении и занятых изобретением всяких новых зверюшек. А потом какая-нибудь хорошо оплачиваемая жаба говорит: «Смотрите, что я придумал. Убивает почти всех». Ну разве это не прекрасно? Ему дают медаль и увеличивают зарплату. А потом кто-нибудь разбивает пробирку… Что ты будешь делать, Фрэн?

– Хоронить отца, – ответила она мягко.

– Ой… ну конечно. – Он быстро посмотрел на нее и сказал:

– Послушай, я собираюсь уехать отсюда. Из Оганквита. Если я останусь здесь еще на какое-то время, то действительно сойду с ума. Фрэн, почему бы тебе не поехать со мной?

– Куда?

– Пока не знаю.

– Ну, когда будешь знать, приди и спроси меня еще раз.

Гарольд просиял.

– Хорошо. Так я и сделаю. Видишь ли, дело в том… – Он запнулся и сошел с крыльца, словно в каком-то полусне. Его новые ковбойские ботинки сверкали на солнце. Фрэн наблюдала за ним с грустным недоумением.

Он помахал ей перед тем, как сесть за руль «Кадиллака». Фрэн подняла руку в ответ. Он неумело дал задний ход. Машина дернулась влево и раздавила некоторые из цветов Карлы. Наконец, он вырулил на дорогу и чуть не попал в канаву. Потом он просигналил два раза и укатил. Фрэн смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, а потом вернулась в сад своего отца.

После четырех часов дня, пересиливая себя, она поднялась наверх шаркающей походкой. В висках у нее стучала тупая головная боль, вызванная жарой и переутомлением. Она решила было отложить это на один день, но ведь будет только хуже. В руках она несла лучшую дамасскую скатерть своей матери, предназначенную исключительно для гостей.

Все было не так хорошо, как она надеялась, но и не так плохо, как она страшилась. На лице у него были мухи, и кожа потемнела, но у него был такой сильный загар от работы в саду, что это едва было заметно. Запаха не чувствовалось, а запаха-то она и боялась сильнее всего.

Он умер на двуспальной кровати, которую годами разделял с Карлой. Фрэнни положила скатерть на половину матери и, сглотнув слюну, приготовилась перекатить отца на его саван.

На Питере Голдсмите была надета полосатая пижама, и она была поражена легкомысленным несоответствием этого одеяния данному случаю, но придется обойтись тем, что есть. Она не могла даже подумать о том, чтобы переодеть его.

Напрягшись, она ухватила его за левую руку – она была твердой, как мебель – и перекатила его на скатерть. Отвратительный, протяжный звук раздался из его рта, словно туда забралась цикада и завела там свою нескончаемую песню.