На доблесть и на славу - Владимир Павлович Бутенко

ветер загудел верхушкой осокоря, прогрохотал – к пустым хлопотам – опрокинутым ведром. Жулька заметалась на цепи, подхватывая собачий переполох. Точно дразня, шквалистые порывы обложили двор шумом и посвистом, жа-а-алобно, как в дудки леших, заиграли в кривые водосточные трубы. Но на минутку притихло, – и Лидия распознала знакомые с детства, радостно волнующие раскаты.

– Это не пушки! – улыбнулась она, тормоша сынишке вихры. – Речку, слава богу, взломало. Ледоход! Может, скатится вода. Веселиться в пору, а ты забоялся.

– И ничуточки! А как деда Тихон наказывал доглядать, то и доглядаю, – пробубнил Федюнька. – Шут его знает, что гремит. Я трошки спутал.

Предутренняя дремота заволакивала сознание. Лидия прильнула к сынишке, затаилась, ощущая беззащитную легкость его тельца, тонкость рук, талый, чудесный, до слез волнующий запах кожи.

– Спи, защитничек мой родной, – не сдержалась она, охваченная жалостью. – А утром картошки сварим!

Федюнька согрелся и, высвободившись из постельной тесноты, вскарабкался на подушку. Засопел, прикидываясь спящим. А сам недоверчиво вслушивался в ненастную темень. Ее коломутили петушиные запевки, лай, неведомые скрипы и стуки, завывание в дымоходе.

– Мамань, а Танька Дагаева сказала, что в трубе домовой воет.

– У него другие заботы. Он двор и хату оберегает. А это – ветродуй степной.

– А как он, домовой, оберегает?

– Тайком. Вот сейчас, может, стоит возле кровати и на нас смотрит.

– Ух ты-ы… – изумился мальчонка и прижался к матери. – А он дюже страшный?

– Ты бы не говорил так: «трошки», «дюже». Как старичок, ей-богу! Надо выражать мысли грамотно, как в школе учат.

– А домовой на кого похож? – не унимался Федюнька.

– Как тебе сказать… – задумалась Лидия, припоминая сказки и поверья. – Пожалуй, на человека. Только поменьше и шерстью весь покрыт.

– А что лопает?

– Он же – дух бестелесный. Ему еды не нужно.

– Вот это да! – снова воскликнул Федюнька с изумлением и, помолчав, серьезной интонацией, напоминающей дедову, рассудил: – Картошки – на дне ящика. Давай потерпим. А как посадим, уродится, тогда и наедимся от пуза.

– Далеко до лета! А у тебя ребра, как карандашики, перечесть можно.

– Летом и тютина, и сливы, и груши…

– Ты бы не растравлял себя. Не фантазировал! Даст бог, до зелени дотянем.

– Мы с Колькой Наумцевым на сусликов собираемся. Может, выльем, пока в балках вода. С мясом будем! У него и собака зверьков берет!

– После расскажешь. Закрывай глазки и – спи. Ни о чем не думай, – остановила говорушку Лидия.

А на дворе ярился ветер, то усиливая, то относя громыханье ледохода. По окнам сек дождь, дребезжал отошедшим от рамы стеклом. Федюнька почему-то вздыхал, ворочался, привлекая внимание дремлющей матери. Наконец, не выдержал, вымолвил жалобно:

– Как же не думать, когда пацаны задразнили. Проходу не дают. А вчера и побили…

– Тебя? Батюшки светы! За что?

– Да Коляденок… Приставал, обзывался. В лужу глубокую копырнул, а я его по ряшке! Он с их края мальчишек подговорил… Только я, маманюшка, не заплакал!

– Горе ты мое луковое! – попеняла мать, встав на колени и ощупывая голову своего сорванца. – Нигде не болит? Правда? Ну, зачем ты с верзилой схватился? Всем клички дают. Ты не отзывайся!

– Я пробовал. Не отстают! Так «фрицем» и крестят. И дедушку Степу ругают по-всякому. Витька брехал, что он немцам ботинки лизал. А я, как услышу, снова Коляденку врежу!

– И дай! – вырвалось у Лидии, опаленной гневом. – Заступись за дедушку!

– Я помню, он мне пряник здо-оровенный привозил! И стишку учил: «Вот уж солнце встает, из-за пашен блестит». А деда Тихон показывал, как драться. Разок под дых, опосля – по скуле.

Лидия обхватила сынишку за плечи, сбивчиво зашептала:

– Никого первый не трожь. А если обидят, – не робей! Дай сдачи! И помни… Все твои родные – хорошие люди. И дед Степан был справедливый человек. Витькину сестру из списков вычеркнул, чтобы в Германию не угнали. А теперь этот паршивец… Ты не слушай их! Они дразнят по глупости. И так говори: вот вернется отец с фронта, он вам языки укоротит!

Поддержка матери Федюньку окрылила. Он подождал, пока она уляжется, и решительно предложил:

– А давай уедем! Мне места мало, – клюют. Тебя в тюрьму сажали. Папанька еще на войне. Может, к бабушке Поле удерем?

– Знать бы, где они сейчас, – со вздохом отозвалась Лидия и, отвернувшись к стене, окаменела. Лишь подрагивало неприкрытое одеялом плечо. Федюнька догадался, что маманюшка плачет. И не шевелился, молчал, боясь расстроить еще сильней. Наказывал дед Тихон терпеть и тайны хранить. С возникшим перед глазами образом бородатого прадеда, по ком скучал, он и уснул…

С воспаленными, точно ослепшими глазами, Лидия поднялась затемно. Зажгла в горнице коптилку. Как заведенная, принялась растапливать печь. Выбрала из поддувала сажу, притащила с веранды мешок с кураем[19] и, царапая руки, доверху набила горнило колючими веточками. Подпалив, стояла и слушала рокот пламени, и не могла отрешиться от думок, – вязались они бесконечными узелками.

Прежде распад шагановской семьи и все мытарства Лидия воспринимала, как несправедливо тяжелое, неведомое наказание. И поныне угнетали враждебность уполномоченного НКВД Холина, раз в месяц вызывающего в райотдел, насмешки хуторян. Она научилась терпеть. Она умела это делать, – не отвечать. Жизнь, во всей глубине, виделась иным, чем до лагеря, умудренным зрением. Но Федюнька… Тут она оказалась безоружной. Сполна отведав горя, Лидия верила только в милосердие. Выходило, что напрасно. Новая напасть, повременив, опять метит в него. Да ведь как безжалостно! Даже кличку дали мальчонке не случайно, а по наущению взрослых, чтобы отделить от ровесников, чтобы сызмалу понял ущербное родство с дедом-старостой. А он, несмышленыш, это чувствует своей маленькой душой и не может примириться. Готов и в одиночку драться (вот уж шагановская порода!) и за себя, и за деда. Обдумывая, как уберечь сына от ужалистых нападок, Лидия испытала негаданное волнение, – характером напоминал он отца, и ему передалось нечто главное, присущее предкам-казакам.

Курай раскалился на колосниках пышущими шапками. Пора было за дровами. На крыльце сторожил ветер, – поцеловал в лицо, разметал узел волос, шало подбил подол юбки. Уже светало. Над крышей летницы розовела проталина неба. Дождь иссяк, но с желоба дробинами падали, громко разбивались о дорожку сверкучие капли. Выкупанный осокорь празднично белел. А в другой стороне, на леваде, туман цеплялся за ветки верб. Ни огород, ни деревья не затопило. И, повеселев, Лидия зашлепала по мощенке, по мелким лужицам. Перед дверью дровяника, на размокшей земле, она увидела два следа, отпечатанных подошвами армейских ботинок. Дверь со сдвинутым засовом покачивал ветер. Недоумение и страх пригвоздили на месте. Кто мог позариться на последние дровишки? Только нездешний. Она