На доблесть и на славу - Владимир Павлович Бутенко

Тихон Маркяныч, от всякого греха, держал свою Вороную под уздцы. Ворковал себе под нос, уласкивал кобылку. Она всхрапывала, косилась на бурунный простор, на враскачку бегущие зеленовато-сталистые холмики, дробящиеся о борт парома. Он грузно шел по широченной реке, подрагивал. Боковой ветер рвал гривы лошадей, платки женщин, унывно задувал в уши. Щеки горели от холода и брызг, от срывающейся колкой крупки. Тихон Маркяныч вздыхал, терпел тесноту и озяблость в теле. А над рекой все гуще пропархивали снежинки, и все острей – под шум ветра и плеск волн – становилось ощущение навсегда удаляющегося родного края…

Полина Васильевна, закутавшись в два платка, сидела на фурманке, под полстью. И судя по ее потемневшему взгляду тоже думала о сокровенном: о прежней жизни, о покинутом доме, о незабываемой своей отраде – Яше и внуке… Впрочем и свекор был ей столь же дорог, и в этой бродяжьей суете все заботы и устремления были связаны с ним.

Серобокие тучищи временами редели, разгоняемые ветром, и проступала стылая небесная бирюза. В такую минуту Тихон Маркяныч, утомленный плаванием и однообразным шумом воды, увидел, как ему показалось, клин журавлей. Ощутив, как щемяще кольнуло в груди, он поймал взгляд сидящего на чемодане парубка и кивнул:

– Журавушки! Завсегда за собой морозы тянут…

– Ха! Ну, ты, диду, даешь. Це ж нэ лэлэки, а литакы. Сталиньски орлы! Воны лэтять так высоко, що нэ чуты моторив!

– Значится, глазами обнищал! – печально отозвался старик. – Догоняет война, норовят наперед заскочить. А журавли – умнеющие птицы! Близочко не подпущают. Волей своей дорожат! И трубят, ровно гвардейский горнист… Звонко, иной раз ажник слезу выши… бают, – и Тихон Маркяныч вдруг осекся, прижав лицо к теплой, шелковистой шее донской лошади…

13

Лидия получила похоронку в конце сентября. Ее принес прямо на ток сельсоветский секретарь Мишка Ребедаев. Поняв, что именно ей сует он дрожащей рукой свернутую бумажку, она поднялась с бурта зерна, застланного брезентухой, в перекрестных взглядах подруг, также догадавшихся о причине прихода хмуроглазого подростка… И в который раз шатнулась земля, и бледно напечатанные на тонкой бумаге слова слились в полосы, – только огненно стояло: «…погиб смертью храбрых…», и выше – «ваш муж Шаганов Яков Степанович…».

А через неделю Лидия повела сынишку в первый класс. Сшила из простыни обновку – рубаху, скроила и подогнала по длине штаны, пожалованные Надей Горловцевой. Пусть потерты, зато суконные. А первооктябрьский день, как назло, был пасмурным, ветреным. И собранная с двух хуторов детвора, их бабки и матери еле поместились в отремонтированном, пахнущем краской школьном здании. В коридоре, за столом, покрытым кумачовой скатертью, сидели председатель колхоза Чекалин, черноволосый, со шрамом на щеке, непривычно улыбчивый. Рядом – секретарь парткома, тоже присланный, болтливый коротышка в очках, пересыпающий речь словом «товарищи», и учительница Роза Пантелеевна, о которой почему-то целый год не помнили, а теперь угодливо выполняли все ее просьбы.

Лидия не слушала выступающих, приклонив голову в черном платке к стене, а смотрела на своего Федюньку, разительно похожего и складом лица, и фигуркой, и даже жестами на деда Степана, – не зря тот до самозабвения любил внука! Нет, Яшиного в нем было мало. Разве в голосе мальчишеском проскальзывали иногда упрямые отцовские интонации. И толпа нарядных баб и детей, и начальники расплывались в глазах, слезы непрошено точились, солоня губы. «Немного рубашка велика, – отвлекалась Лидия, чтобы не расплакаться в голос, ощущая, как сиротливо, все больней становилось ее душе. – И чубчик надо подрезать, неровно подстригла… И все детки хорошие! Слава богу, хоть и с опозданием на месяц, начнут учиться…»

Весь октябрь Лидия с бабами возила подводами отвеянную, подсохшую пшеницу на Пронский элеватор. Тогда и увидела трех пленных, охраняемых милиционером. Немцы подлатывли жестью крышу, разбитую год назад авиабомбой. В короткий полуденный перерыв, когда подводы добирались до станицы, узники обычно сидели на камнях, жевали что попало. Первоначальная неприязнь, злоба к ним, как ни странно, вскоре пригасли. Всего лишь – строители, редко говорящие при посторонних. И все же замечала Лидия в их глазах не только смиренность со своей участью, но и неведомую недобрую мглу. И сама испытавшая долю арестантки, относилась к ним, в отличие от кумы Веры и других хуторянок, понимающе.

С каждым приездом не укрывалось от Лидии, что выглядят фрицы все жальче и слабей. Однажды она захватила с собой, спрятав в передке подводы, две свеклины. И сумела незаметно бросить их немцам. Потом побаловала подсолнечными семечками – и с тех пор пленники уже поджидали ее. Двое были молоды, светловолосы, а Гервиг, в офицерском кителе без знаков отличия, напоминал кавказца – черная шевелюра, крючконосый, порывистый в жестах. При появлении Лидии у него светились глаза, неотрывно устремленные на красивую казачку. Подруги стали посмеиваться над «фашистюгой», – женский взгляд приметчив! – а Лидия укоризненно хмурилась и молчала. Чувство сострадания к немцам, и ничто иное, руководило ею…

Попытку передать заключенным полкруга жмыха пресекла кума Вера. Она углядела, как Лидия махнула Гервигу, заходя за хуторской обоз, и мигом слетела со своей подводы. Немец, что-то лопоча, спрятал жмых за пазуху. И хотел было поцеловать Лидию, но та увернулась, сердито шикнула, уходя. И лицом к лицу столкнулась с Наумцевой.

– Ты чо, Лидка?! С немцем… Ты зачем ему макухи дала? – задохнулась от негодования тощая, с впалыми глазами председательская вдова. – Ты почему его кормишь, гада?!

– Не ори.

– Буду орать! Ах, ты, жаленница! Он, может, сволочь, моего Ваню мучил и казнил. Может, Яшку застрелил, а ты его жалеешь? Да ты знаешь, кто ты?!

– Только скажи… – прошептала Лидия, заставив замереть и отшатнуться вздорную бабу. – Ни твоего мужа, ни моего он убить не мог. Взяли еще прошлой весной… А еды дала потому, что жрать хочет. Мне на поселении тоже хотелось, голова от голода кружилась. Только никто не помог… И ты не кидайся! Ничего дурного я не сделала. Он не с автоматом, а строит. И век его не знать бы! Просто меня так приучили, поняла?

– Вражина ты, Лидка, – покачала головой кума, поджимая тонкие обветренные губы. – Не зря, видать, в тюрьму загудела! Ох, не зря. Только ради Федьки твоего не скажу, что видела. А если еще засеку, не посмотрю на то, что сына крестила. В милиции быстро управу найдут на твою… сердобольность!

Лидия молча прошла мимо, непримиримая в своей правоте.

Но, по всему, своего обещания Наумцева не сдержала. Лидию вскоре перевели в садоводческую бригаду. С утра до потемок обрезали и обкапывали с бабами деревья, убирали сушняк, жгли