Кровавая заутреня - Нина Алексеевна Левина

ей хлеб и немного мяса, иногда за мелкую монету покупал её овощи и зелень. Раз в две недели глухонемая выбиралась к ближайшим соседям за молоком и яйцами. В центр Варшавы она больше не ходила. Город всегда пугал её многолюдностью и при этом тишиной в голове, а после увиденных погромов так и вовсе стал чужим, полным опасностей.

Чеслав знаками показал ей, что принёс хлеб, и вошёл в дом. Оставил подношение старухе на грязном кухонном столе, а сам быстро поднялся по лестнице. У двери постоял, прислушиваясь, повернул ключ в замке и резко распахнул её, отступив на шаг. Ничего не произошло. Кати даже не шелохнулась, с безучастным видом она сидела на кровати, уставившись в стену.

— А вот и я! — нарочито бодрым голосом проговорил Чеслав. — Соскучилась? Проголодалась, певно? Я тебе еды принёс, — продолжал он, выкладывая на стол пирог и молоко. — С продуктами теперь туго, но я для своей богини чего хочешь достану.

Корчмарь подошёл к Кати и встал, глядя на неё сверху вниз. Даже родная мать сейчас с трудом узнала бы в этом бледном исхудавшем создании с растрёпанными волосами и потухшим взглядом свою красавицу Кати, когда-то привлекавшую внимание весёлым огнём в глазах и живым румянцем. Если бы Ульяна Назаровна увидела её сейчас, то ужаснулась бы. Но у Чеслава, упивавшегося властью над бедной девушкой несколько месяцев, по-прежнему при виде неё воспламенялось сердце.

— Может, поешь сначала? — глухо проговорил он, расстёгивая платье Кати и жадно сжимая её грудь. — Я подожду.

— Нет, — она быстро покачала головой. — Я не голодна.

— Тогда встань!

Кати послушно поднялась. Он быстрыми, привычными движениями раздел её, несколько раз ударил, заломил руки, дождавшись, пока она закричит от боли, потом резко толкнул на кровать…

— Забыл сказать, что осада Варшавы закончилась, — сообщил Чеслав, поспешно одеваясь. — Русские и пруссаки ушли. Генералиссимус прогнал этих трусливых псов. Так что больше звуки выстрелов не будут тебе докучать.

Чеслав не заметил, как при этих словах у Кати, лежащей на кровати с безучастным видом, глаза наполнились слезами. Он что-то говорил ещё перед тем как уйти, но она его не слышала. В голове билась одна и та же мысль: «Они ушли, все ушли, никогда мне не выбраться отсюда». Оставшись одна, Кати медленно встала, налила в ковш воды и долго, старательно обтиралась мокрой тряпкой, чуть не сдирая кожу в тех местах, где её касался ненавистный тюремщик. Потом девушка оделась, опустилась на колени и как обычно принялась умолять Бога послать ей поскорее смерть. Иногда её посещала страшная мысль, что на самом деле она умерла тогда ещё, в апреле, вместе с матушкой и батюшкой. Но за какие-то страшные прегрешения Господь отправил её в ад. Просто ад вовсе не такой, каким его расписывают набожные старухи и деревенские батюшки. Нет в нём печей и сковородок, на которых черти жарят грешников. Ад — это вот эта комната и корчмарь-насильник. Кати не сомневалась, что под его личиной прячется сам сатана, ибо не может так обходиться с человеком человек. Но она гнала такие мысли, ибо они сулили нескончаемые мучения, а всё, о чём мечтала Кати — это избавление от них.

Она потеряла счёт дням. По тому, что жара закончилась, а ночи стали прохладными, Кати догадывалась, что наступает осень. «Если я переживу осень, то зимой непременно умру», — думала Кати, и от этого ей становилось немного легче. Ничего делать не надо, нужно просто подождать — и придёт смерть-избавительница. Только она заберёт Кати из этого ада, только ей одной под силу вырвать девушку из постоянного ужаса. Больше некому. Нет батюшки с матушкой, и Алёша никогда не спасёт её. Пусть бы он и не узнал никогда, в кого превратилась его милая Катенька. Жаль, что крест его куда-то дел ненавистный корчмарь. С подарком любимого на груди Кати было бы легче ждать смерти.

В самом начале Кати ещё пыталась сопротивляться обстоятельствам, в которые попала. Сперва мечтала убить Чеслава. Дважды она подкарауливала его у двери, стоя с поленом в руках, но он как-то догадывался о её намерениях и словно ждал нападения. Со смехом уворачивался, а потом принимался за неё. Кати даже вспоминать об этом не могла без содрогания. После второго раза Чеслав вынес из комнаты дрова, оставив её без печи, благо, что пошли тёплые весенние дни. Попытки сбежать, проскользнуть мимо корчмаря тоже не увенчались успехом. Каждый раз Чеслав хватал её, возвращал в комнату, избивал до полусмерти, а потом долго, с особым наслаждением насиловал. После последнего такого случая Кати решилась свести счёты с жизнью. До этого она всё надеялась, что ей удастся освободиться, да и страх, что душа самоубийцы не найдёт вечного покоя, останавливал. Но доведённая до отчаяния Кати попыталась удавиться на одном из кожаных ремешков. Сделала она всё неумело. Чеслав тогда ещё приходил часто и нашёл её полузадушенной, но живой. То был единственный раз, когда он её не тронул, лишь забрал из комнаты свои ремни. К тому времени взывать о помощи к хозяйке дома Кати перестала, убедившись в её глухоте.

Дни шли за днями, Кати жила от посещения Чеслава до посещения. Постепенно она заметила, что её сопротивление доставляет ему особую радость, и заставила вести себя послушно и безразлично. Это возымело эффект. Корчмарь быстро удовлетворял свою похоть и уходил. И если жизнь Кати превратилась в ад, то маленькими просветлениями в нём были минуты, когда она слышала удаляющиеся шаги. А потом, когда летняя жара была в самом разгаре, издалека начали доноситься пушечные выстрелы, и Чеслав стал появляться редко, не чаще раза в неделю. Он сообщил ей, что Варшава в осаде, и Кати на какое-то время даже воспрянула духом. Иногда сквозь желание скорейшей смерти проглядывал лучик надежды, что скоро всё закончится. И вот сегодня после слов Чеслава этот лучик снова скрылся за тяжёлыми тучами отчаяния.

Глава 2

Неожиданные встречи

Вигель скрежетал зубами от злости, когда из-за нерешительных действий пруссаков корпусу под командованием генерала Ферзена пришлось отступать от Варшавы. Больше полутора месяцев простоять под стенами города, в котором полегли боевые товарищи, и так просто уйти от него, не отомстив за вероломные убийства. Даже обычно молчаливый старшина Васильев не скупился в выражениях, браня короля Фридриха вместе со всей Пруссией. Чего, спрашивается, топтались на месте? Чего мялись вместо того, чтобы действовать