(не) Моя доярушка - Анастасия Боровик

хотя старалась есть только самое полезное... Ну и сало, и блины, и лазанью, а эти итальянские макароны... Платье купила месяц назад, еле налезло, а сейчас прям как будто еще туже стало.

Я всех успокаиваю, что все нормально, но Марко, не слушая никаких возражений, решительно берет меня под руку и почти несет к машине, чтобы отвезти в больницу. Его лицо напряжено, в глазах — паника, которую он тщетно пытается скрыть.

В приемном отделении все происходит как в густом тумане. Меня осматривает усталая женщина-врач, задает какие-то вопросы. Я смущенно отвечаю, запинаясь, потому что ком в горле мешает говорить, а дышать становится все тяжелее, будто грудь сдавили железным обручем. Она хмурится, что-то бормочет про возможный стресс или аллергию, и выписывает направление на УЗИ «для перестраховки».

Я лежу на кушетке в полутемном кабинете, и холодный гель на коже кажется единственной реальной точкой в плывущем мире. Врач-узист водит датчиком по животу, и на экране мелькают таинственные серые тени.

И вот звучат те самые слова, от которых туман мгновенно рассеивается:

— Поздравляю, вы беременны.

Воздух с шумом врывается в мои легкие, и я впервые за долгие минуты делаю глубокий, полный, свободный вдох.

— Мужа звать будете? У вас тут многоплодная беременность.

— Многоплодная? — переспрашиваю я, и голос мой звучит чужим эхом.

Узист поворачивает монитор ко мне. Ее палец протягивается к экрану, и она обводит им не одну, не две, а несколько маленьких темных точек, которые пульсируют в такт моему бешеному сердцу.

— Кажется, их… четыре, — произносит она, и в ее голосе слышится неподдельное изумление.

Это хорошо мы у бабы Кати на сене погуляли, понимаю я. Марко входит в кабинет. Врач показывает ему на экран. Я смотрю на него и вижу в его широко раскрытых глазах то же самое: шок, панику, восторг и безграничную любовь. Наша вечность только началась, и она оказалась гораздо грандиознее, чем мы могли себе представить.

Бонус

Спустя шесть лет

Марко

— Марко, привет! — машут мне местные девчонки в коротких шортах, перегнувшись через деревянный забор.

— Доброе утро, какими судьбами? — спрашиваю я, обтирая футболкой вспотевшее тело после покоса.

— Да мы к тебе в гости хотели зайти. Машка-то уехала в магазин, поди? — сияют они мне улыбками.

— Зачем? Чего хотели? — уточняю с улыбкой.

— Развлечься, — смеются девчонки.

— Ну заходите, и правда, есть для вас кое-что, — пью воду, притворно соглашаясь.

Они заходят, как-то уж слишком довольно поправляя свои короткие футболки.

— Только я забыл сказать, что сначала надо испытание пройти, — усмехаюсь.

Девушки переглядываются в недоумении. Что ж, надо же их как-то учить уму-разуму, а то уже пару месяцев от них покоя нет.

— Фас! — кричу я.

Прямо перед ними возникает большая рогатая коза.

— Мандаринка, только поаккуратней!

Коза принимается бегать за ними, а те взвизгивают, умоляя остановить её. Ноги у них уже по колено в зелени от скошенной травы. Одна не выдерживает и падает.

— Мандаринка, фу! Всё, иди ко мне.

Коза останавливается в сантиметре от девчонки и послушно подходит. Я выдаю ей заранее припасённое в кармане лакомство и глажу по голове. Та довольно ластится.

— Вставайте, идите уже. Не прошли уровень, — смеюсь я. — Но если хотите, можете помочь — у меня грядок вскопать много. Заплачу даже.

Они переглядываются, кривятся, но соглашаются. Выношу им перчатки, грабли, показываю фронт работ.

— А в баньку потом пойдём? — улыбаются девчонки.

Надо было козе дать их пободать как следует, — с досадой думаю я.

— У Маши спросите, пойдёте вы или нет. Надоело с вами воевать, ума совсем нет, — махаю рукой и ухожу в беседку.

Девчонки фыркают обиженно, но начинают копать.

Коза подходит и садится у моих ног — ну прямо как собака. Видимо, это у неё по генам передалось от отца. Козёл Марко так и живёт у деда, ходит за ним как сторожевой пёс, и козу Мэри они с бабой Катей тоже оставили. А Мандаринка ко мне прикипела, как и я к ней, вот мы её и забрали на ферму.

Теперь она охраняет меня от наглых девиц, которым не верится, что я до сих пор люблю только свою жену. В общем, пусть Маша сама с этими неразумными разбирается.

Сижу в тенечке, хорошо, прохладно. Глаза прикрыл — главное не заснуть, а то ещё что-нибудь случится.

— Марко… — меня трогает мягкая ладошка, и я по одному прикосновению знаю — это моя сладкая булочка. От неё так же вкусно пахнет клубничным вареньем.

— Марко… А что это у нас Валька и Ритка грядки полют? — её голос проникает в моё сознание.

Открываю глаза. Смотрит на меня своими красивыми круглыми глазками, надула пухлые розовые щёчки. Хватаю за руку и тяну к себе, находя губы.

— Мар… — пытается она что-то сказать, но я уже завёлся. Руками лезу под юбку, нащупывая гладкую кожу.

— Где дети? — рычу прямо в рот.

— В доме, — тяжело дышит она.

— Пойдём, — беру за руку.

Подхожу к полющим грядки девочкам:

— Дам денег вдвойне, если за детьми присмотрите. Минут на десять, — бросаю я, оглядывая Машу, сглатываю. — Ладно, на двадцать.

Валя и Рита краснеют и соглашаются. Я выпускаю всех детей из дома и велю им идти помогать с прополкой.

Маша пытается что-то спросить, но я затаскиваю её в нашу комнату, закрываю на ключ и прижимаю к двери, чувствуя, как трепещет её тело. Мои пальцы запутываются в её волосах, а другой рукой я прижимаю её к себе так близко, что между нами не остаётся ни миллиметра пространства.

"Марко..." — её шёпот тонет в моём поцелуе, жадном и безраздельном.

Я приподнимаю её юбку, касаясь губами шеи и чувствуя, как учащённо бьётся жилка на её горле. Мы падаем на кровать, и в этот миг весь мир сужается до нас двоих. Мои ладони скользят по её бёдрам, знакомым до боли, но каждый раз — как впервые. Она стонет, когда мои пальцы находят её самые чувствительные места, и этот звук сводит меня с ума.

Я покрываю каждый сантиметр её кожи поцелуями, и мне вечно этого мало — эта женщина постоянно сводит меня с ума своим видом, запахом, каждым вздохом. Наши тела переплетаются, мы движемся в унисон, и в эти мгновения соединяется не только плоть, но и души.

Когда мы наконец замираем, сцепленные руки, тяжёлое дыхание, потная кожа — всё смешивается воедино. Я не могу отпустить её, даже когда сердцебиение замедляется, продолжаю гладить её спину, целовать виски, шептать, как она прекрасна.

— Марко, так чего ты