Великое заклятие - Дэвид Геммел

— Зубр не знает, когда она разрешится. Дело может затянуться еще на несколько часов.

— Ты бы хотел, чтобы Зубр принимал твоего первенца? — внезапно улыбнулся Ногуста.

— Что за жуткая мысль! — поежился Кебра.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Худшего кошмара Аксиана еще не переживала. С нее сняли платье и заставили сесть на корточки. Она упиралась босыми ногами в землю, как крестьянка, и боль терзала ее поясницу. После ужаса, испытанного в доме Калижкана, она была немного не в себе, и все последующее только усиливало ее страх. Муж ее погиб, девичьи годы, когда она была принцессой, отошли в прошлое. Она никогда прежде не знала ни голода, ни бедности. Летом ее обмахивали павлиньими опахалами, зимой она укрывалась от холода в жарко натопленном дворце.

Всего несколько дней назад она сидела в своих покоях среди мягких подушек, и вокруг сновали слуги. Пренебрежение мужа не мешало ей оставаться королевой и владычицей империи.

Теперь она, нагая, терзаемая страхом и болью, сидит на корточках посреди дикого леса и тужится, чтобы родить короля на голую землю.

Громадный Зубр поддерживал ее, не давая упасть. Она видела его безобразное лицо рядом со своим, и он то и дело колол ее своими усами. Левой рукой он растирал ей поясницу. В Юсе Ульменета показывала ей обитое атласом родильное кресло и рассказывала, как будут протекать роды. Тогда это представлялось ей чем-то вроде приключения. Новая боль пронзила ее, и она закричала.

— Не дыши так часто, — сказал Зубр.

Его грубый голос немного унял ее растущую панику. Схватки продолжались, боль нарастала и опадала. Фарис поднесла к ее губам чашу с водой, холодной и вкусной. Пот стекал Аксиане в глаза, и Фарис вытерла его платочком.

Правое бедро свело судорогой, и она, привалившись к Зубру, крикнула:

— Нога! Нога!

Он усадил ее спиной к поваленному дереву и стал разминать мышцы выше колена. Фарис опять предложила ей воды, но Аксиана потрясла головой. Какое унижение! Ни один мужчина, кроме мужа, не видел ее обнаженной, а в ту единственную ночь она приняла ароматную ванну и ждала его в полумраке спальни, освещенной тремя цветными фонариками. Здесь свет яркий, резкий, и отвратительный мужлан растирает ей бедро мозолистыми ручищами.

«Однако ему есть до меня дело, — внезапно подумала Аксиана, — а Сканде не было никогда».

Она помнила ночь, когда король пришел к ней. Он не заботился о том, что она девственница, несведущая и неопытная. Не пытался унять ее страх или хотя бы возбудить ее. Никакого удовольствия она не испытала, только боль, но все, хвала Истоку, закончилось быстро. Он не произнес ни слова, а после сразу встал и вышел. Она проплакала тогда несколько часов подряд.

У Аксианы кружилась голова, перед глазами мелькали яркие пятна.

— Дыши глубже и медленней, — сказал ей Зубр. — Иначе обморок будет, а нам это ни к чему, так ведь?

Боль, раздирающая ее, достигла новых высот.

— Ой, кровь! Кровь! — испугалась Фарис.

— Ясное дело, кровь! — рявкнул Зубр. — Спокойно, девочка. Ступай еще воды принеси. А ты постарайся думать о чем-то другом, — посоветовал он Аксиане. — Одна моя жена, бывало, все молилась. Ты молитвы знаешь?

Гнев, пришедший на место боли, охватил Аксиану, как лесной пожар.

—Ах ты олух! Ах ты… — Из нее вдруг полились слова, как дренайские, так и вентрийские — слова, которые она порой слышала, но никогда не произносила вслух и не думала, что когда-нибудь сможет их вымолвить. Грязная, площадная брань, которая Зубра, впрочем, ничуть не тронула.

— Третья моя тоже всегда ругалась. Ничего, это не хуже молитвы будет.

Аксиана приникла к нему, обессиленная. Благородное происхождение, воспитание, вера в то, что знатные господа созданы не так, как простолюдины — все это сошло с нее, как слои луковой кожуры. Она превратилась в потное, стонущее, вопящее животное, лишенное всякой гордости.

— Не могу больше, — со слезами прошептала она. — Не могу.

— Можешь, можешь. Ты у нас храбрая девочка. — Она снова обругала его, а он с ухмылкой сказал: — Вот и ладно. Она уронила голову ему на, плечо, и он откинул со лба ее мокрые от пота волосы. Этот маленький жест лучше всяких слов сказал Аксиане, что она не одинока. Она вновь обрела мужество, и даже боль на мгновение стала терпимой.

— Где Ульменета? — спросила она.

— Придет, как только проснется. Не знаю, почему она спит до сих пор. Ногуста думает, тут не без колдовства. Зато я с тобой. Положись на старого Зубра и не робей.

Фарис вытерла ей лицо, дала воды, и Аксиана с благодарностью напилась.

Солнце, перевалив за полдень, медленно двигалось по небу. Зубр снова посадил ее на корточки, но судороги возобновились, и он прислонил ее спиной к дереву. Силы ее почти истощились, она плавала в море боли, плохо сознавая, что происходит вокруг. Ей вспоминалось молодое исхудавшее лицо матери, обведенные кругами глаза. Мать умерла в родах. Сын тоже родился мертвым, истерзав и обескровив ее. Няня привела к ней проститься шестилетнюю Аксиану, но мать бредила и не узнала ее. Перед смертью она все повторяла чье-то имя, и никто не знал, кого она зовет.

Ее похоронили вместе с сыном, в ясный летний день.

«Я тоже умру, как она», — подумала Аксиана.

— Ты не умрешь, — сказал Зубр.

— Я не хотела… говорить это… вслух, — прошептала она.

— Ты не умрешь, девочка. Скоро я приложу сына к твоей груди, и солнышко согреет вас обоих.

— Сын… — Как странно. Всю беременность она даже мысленно называла его только «ребенок». Ребенок Сканды. Плод насилия, изменивший ее юную жизнь.

«Мой сын ждет, чтобы родиться на свет».

— Я уже вижу головку, — воскликнула Фарис. Зубр сам вытер пот с лица Аксианы.

— Не тужься пока. Погоди.

Она слышала его, но стремление вытолкнуть бремя из своего тела было сильнее.

— Не могу удержаться! — сказала она и сделала глубокий вдох.

— Нет! — гаркнул он. — Головка еще не прорезалась. Дыши вот так, — приказал он, видя, что кровь уже прилила к ее лицу, — по-собачьи. — Он высунул язык и показал как.

— Я тебе не собака! — прошипела она.

— Дыши, не то навредишь ребенку. Головка-то у него мягкая. Дыши, чтоб тебе! — Велев Фарис держать роженицу за плечи, Зубр перебрался вперед. Головка вышла почти полностью, и показалось плечико. Но пуповина обмоталась вокруг шеи, как синевато-серая змея. Зубр понял, что не сможет снять ее своими толстыми пальцами, и его охватил страх. Он уже дважды сталкивался с таким явлением. В первый раз пуповину перерезал лекарь. Ребенок выжил, но мать умерла, потому что часть последа осталась в ней и вызвала заражение крови. В другой раз ребенок задохся. — Не тужься, сдержись! — приказал Зубр. Поддерживая головку левой рукой, он подцепил пуповину мизинцем правой. Она соскальзывала, но с третьей попытки он удержал ее и осторожно снял с шеи. — Давай теперь! — крикнул он, устранив угрозу. — Тужься, как сто чертей!