Великое заклятие - Дэвид Геммел

Лица дядьки Коналин не запомнил — очень уж высоко оно находилось. Помнились только длинные тощие ноги в мешковатых черных штанах. В том доме Коналин не был счастлив, потому что редко бывал сыт и часто получал колотушки.

Подрастая, он переходил из одного дома в другой. В одном из них было тепло и уютно, но цена за этот уют оказалась чересчур высока, и Коналин не любил вспоминать об этом.

На улице ему жилось куда лучше. Он даже стал считать себя человеком большого ума. Он всегда ухитрялся украсть себе что-нибудь на завтрак и найти место для ночлега, теплое и безопасное, даже в разгар зимы. Стражники ни разу его не поймали, а все счеты с уличными шайками он уладил, когда убил Змеиное Жало. Жала все боялись, и человек, убивший его в единоборстве, не мог не вызвать всеобщего уважения. Бой с ним Коналин вспоминал без всякого удовольствия. Он не хотел никого убивать — хотел только, чтобы его оставили в покое. Но Жало докучал ему, то и дело требуя: «Воруешь в моих угодьях — значит, плати». Коналин платить не стал, и тогда здоровенный Жало напал на него с ножом. Безоружный Коналин обратился в бегство, но хохот, которым проводила его шайка Жала, не давал ему покоя. Он стащил у мясника тесак и вернулся в заброшенный переулок, где они устроились на ночь. Подойдя к Жалу, он окликнул его по имени и рубанул тесаком по виску. Лезвие вошло глубоко, гораздо глубже, чем Коналин намеревался. Жало умер мгновенно.

«Теперь отстаньте от меня», — сказал Коналин остальным, и они отстали.

Чувствуя, что не заснет, он встал, помочился у дерева и бросил хворост на угли костра. Но угли едва тлели, и вскоре он отказался от попытки раздуть их.

В это мгновение он заметил на краю лагеря слабый белый свет, который шел от тела спящей монахини. Посмотрев немного на это явление, Коналин разбудил Кебру.

— Чего тебе, парень? — спросил сонный лучник.

— С монашкой что-то неладно.

Кебра вылез из-под одеяла, Дагориан тоже проснулся, и они втроем подошли к Ульменете. Свет стал более ярким, почти золотым. Он исходил от лица и рук женщины.

— Да у нее жар, — сказал Кебра, опустившись рядом с ней на колени.

По лицу Ульменеты струился пот, светлые волосы взмокли, Кебра попробовал разбудить ее, но не сумел. Свет, окружавший ее, разгорался все ярче, и в траве вокруг ее одеяла распускались мелкие белые цветочки. В воздухе стоял пьянящий аромат, Коналину слышалась далекая музыка. Кебра откинул одеяло, и они увидели, что тело женщины парит в нескольких дюймах над землей.

Подошедший Ногуста тоже стал на колени и взял Ульменету за руку. Свет хлынул вверх по его руке, и Ногуста отпрянул.

— На нее напали? — спросил Дагориан.

— Нет, — ответил Ногуста, — это не кровавая магия.

— Ну и как же нам с ней быть? — обеспокоился Кебра.

— Никак. Укроем ее и будем ждать.

— Она худеет, — прошептал Коналин, вглядываясь в светящееся лицо монахини. И верно: все ее тело, истекающее потом, таяло на глазах.

— Она умрет, если это будет продолжаться, — заметил Кебра.

— То, что с ней происходит, не содержит в себе зла, — сказал Ногуста. — Будь иначе, талисман сказал бы мне об этом. Не думаю, что она умрет. Укрой ее, парень.

Коналин, натягивая на Ульменету одеяло, нечаянно коснулся ее плеча. Свет нахлынул на него, и он испытал сладостное чувство тепла и безопасности. Спину защекотало — он даже застонал от удовольствия. Потом его одолела дремота, и он свалился в траву. Случайно взглянув на свою руку, он стащил с себя грязную рубаху. Язвы пропали, и кожа сияла здоровьем.

— Гляди! — сказал он Кебре. — Я вылечился. Лучник тоже притронулся к женщине, и свет окутал его.

Яркие огни заплясали у него перед глазами, и Кебре показалось, что он смотрит на мир сквозь тонкую льдинку. Лед медленно растаял, и Кебра увидел на рассветном небе четкие очертания далеких гор.

— Ногуста, мои глаза! — прошептал он. — Я стал хорошо видеть!

Рассвет окрасил небо золотом, свет вокруг Ульменеты стал меркнуть, а тело опустилось на ковер из белых цветов.

Она открыла глаза, сияющие последними отблесками золотого сияния, и сказала:

— До моря нам не добраться. Повелитель демонов идет со своим войском через горы, и дорога к морю для нас отрезана.

— Я знаю, — устало промолвил Ногуста, стоя рядом с ней на коленях.

Она попыталась сесть, но опять повалилась навзничь. Губы у нее пересохли. Ногуста, сбегав к повозке, принес мех с водой и чашу. Потом усадил Ульменету и дал ей воды. Она отпила немного и заговорила опять:

— Надо ехать к городу-призраку… А теперь дайте мне отдохнуть.

Ногуста опустил ее на землю, и она тут же уснула.

— О чем она толкует? — сказал Кебра. — Море —наша единственная надежда.

— Нам до него не добраться. Креакины отстают от нас меньше чем на день, и вентрийская армия движется через горы. В ней три тысячи солдат. Две кавалерийские сотни посланы, чтобы отрезать нас от моря.

Кебра, знавший силу третьего глаза Ногусты, помолчал, обдумывая услышанное.

— Как же нам быть тогда? Мы не можем сражаться с целой армией, и уйти тоже не можем. Остается только бежать, пока мы из сил не выбьемся — точно лоси, преследуемые волками,

— Кого это преследуют волки? — Зубр пробудился и пришел к ним. Тут его взгляд упал на спящую монахиню, и он завопил: — Груди Крейи! Гляньте на нее — худая, что твоя щепка. Я что-то пропустил?

— Много чего, дружище. — Кебра вкратце рассказал ему о свечении, о своем и Коналина чудесном исцелении и, наконец, о выступлении в поход вентрийской армии.

— Говоришь, она тебя вылечила? — Последнюю новость Зубр пропустил мимо ушей. — А у меня вот ухо болит, как черт — надо было и меня разбудить. Хорош друг! — Он плюхнулся на колени и потряс Ульменету за плечо, но она не шелохнулась. — Ничего себе. Меня, значит, кусают волки, сжигает колдовской огонь и лягают кони, а ты тем временем глаза себе лечишь. По-твоему, это честно?

— Жизнь ни с кем не обращается честно, — улыбнулся Кебра, — что может засвидетельствовать любая из твоих жен. Весь вопрос в том, что с нами дальше будет?

Тут Аксиана закричала, и Фарис, проснувшись, бросилась к ней.

— Что с вами, моя госпожа?

— Кажется… кажется, у меня началось.

Испуганная Аксиана звала Ульменету.

— Она не может прийти сейчас, — сказал королеве Ногуста. — Она спит, и будить ее нельзя.

— Но я ведь рожаю! — вскричала в панике Аксиана. — Она нужна мне! — Пришла новая схватка, и ее лицо искривилось от боли.

— Отойди-ка, парень, — велел Ногусте Зубр.

— Нет! — завопила Аксиана, охваченная ужасом. —Только не ты!

— Жизнь поступает с нами нечестно, как мне только что сказали, — ухмыльнулся он. — Но мне уже приходилось принимать роды у баб, и у кобыл тоже, и у коров, и у овец. Придется тебе на меня положиться. Поставь-ка вокруг нее какую-нибудь загородку, — приказал Зубр Ногусте. — А ты, девочка, будешь мне помогать, — сказал он Фарис. Он откинул одеяло, укрывавшее королеву. Платье на ней промокло. — Видите, воды отошли. Не стой, Ногуста, шевелись!