Млечный Путь, 21 век, No 2(51), 2025 - Владимир Анатольевич Моисеев

Перед тем, как войти, Беквит минуту постоял в дверях. Оркестр был хорош - один из лучших военных оркестров этого музыкального народа. Сейчас он играл мягкий и мечтательный вальс, под звуки которого на площадке внизу кружились молодые люди и благопристойные чопорные женщины, которыми мужчины сдержанно восхищались. Полдюжины мигавших огней отвлекали от романтики сцены, но позволяли время от времени мельком разглядеть чье-нибудь мрачно-прекрасное лицо, очерченное в резком свете дуговой лампы.

Беквит не обратил внимания на эту часть сцены, он искал среди сидевших фигур Мелтона, консула. Мелтон придвинул свое кресло к перилам и смотрел вниз, на площадь с необычайно задумчивым выражением. Беквит заметил Мелтона, когда красный огонек его сигары на мгновение осветил лицо. С напускным безразличием Беквит опустился в кресло рядом с консулом. Мелтон повернулся к нему и прищуривался, пока не узнал.

- О, привет, Беквит, - небрежно сказал он. - Жарко, не правда ли?

Не дожидаясь подтверждения своих слов, Мелтон стал разглядывать чопорную толпу. Помолчав, он сказал:

- Знаете, Беквит, что мне это напоминает? Это напоминает мне Спрингфилд, Массачусетс, в ноябре. Это так необычно...

Он улыбнулся в темноте.

- Помню, как я в это время ходил к девушке с коробкой конфет под мышкой.

- Официант! - позвал Беквит.

Мальчик подошел и принял заказ.

- Вы здесь уже десять лет, - продолжал консул, вспоминая. - А я пять лет не был в Штатах, но все еще могу представить толпы людей, идущих смотреть водевили, и других, взволнованно забирающихся в трамваи. Я бы многое отдал, чтобы услышать сейчас звон трамвая...

- Я был в Нью-Йорке две недели назад, - сказал Беквит, почти уже готовый выпалить причину своей внезапной поездки на север и рассказать, что он там делал. - Ездил туда, но все было так странно... Я не чувствовал себя комфортно, пока не вернулся.

- Надеюсь, я не буду чувствовать себя странно в Нью-Йорке, - мечтательно сказал консул. - Я вернусь в следующем году. Знаете, я думаю о жареной рыбе. У них здесь нет таких видов рыбы, и они не готовят ее так, как мы. Первое, что я собираюсь сделать, когда приземлюсь в Нью-Йорке, - это поесть в ресторане. Заказажу жареную рыбу и лепешки с кленовым сиропом. Не знаю, почему жареная рыба так мне нравится, - задумчиво добавил он, - я ведь никогда не любил ее, когда мог заказать.

Беквит беспокойно пошевелился.

- Есть какие-нибудь новости в последнее время? - спросил он, сохраняя непринужденный тон.

- Ничего, кроме бумаг, - рассеянно ответил Мелтон. - Ваш мальчик-слуга был на пристани и получил партию. Я говорю, Беквит...

И он пустился в яркое описание радостей жизни в Спрингфилде, Массачусетс, которое Беквит слушал без интереса, время от времени потягивая гренадиновый рикки.

Когда Мелтон ушел, Беквит был озадачен, но убежден, что не было никакого сообщения или запроса консулу из Штатов относительно него. Он медленно поднялся к своему белому дому на склоне холма, недоумевая, почему нет сообщений. Когда он входил в дом, ему пришло в голову очевидное объяснение. Уэллс, естественно, попытался сохранить убийство в тайне в течение двадцати четырех часов. Это был один из его любимых трюков: сохранить преступления в тайне на время расследования, чтобы история преступления и поимка преступника могли быть объявлены одновременно. Обычно его лимитом были двадцать четыре часа.

Очевидно, однако, в этом случае он смог продлить время. Он, должно быть, обладал невероятным влиянием на газеты, чтобы удерживать журналистов в течение семи дней от эксплуатации такого сочного куска мелодрамы.

Беквит усмехнулся. Уэллс пытался спасти свое лицо. Он скрывал от публики свою неудачу в течение недели, но не сможет поддерживать тайну слишком долго. Когда придет следующая почта, еще через семь дней, газеты распространят новость о смерти Конвея и унижении Уэллса, и триумф Беквита станет их главной темой. Человек, который дерзко нарушал закон, насмехался над полицией до такой степени, что сообщил свой адрес, наверняка будет высоко оценен прессой, даже если его разоблачат.

Следующая почта расскажет историю, и унижение Уэллса будет еще более полным из-за задержки. Газеты будут ругать его за попытку скрыть преступление.

Беквит заснул с чувством глубокого удовлетворения, несмотря на недавнее разочарование.

***

Пароход обычно приходил в порт Байя-дель-Торо около полудня раз в неделю, но через неделю уже в девять часов утра Беквит смотрел в сторону берега, где дымовое пятно должно было предупредить о прибытии судна. Время от времени рассматривал в бинокль горизонт с возраставшим нетерпением. Однако белый корпус не появлялся до четырех, и было пять часов, прежде чем судно показалось между фортами.

Беквит вышел в море на одном из катеров, чтобы встретить пароход, улыбаясь в предвкушении триумфа. Он весело помахал пассажирам, собравшимся на корме. Они, конечно, уже о смерти Конвея, и один из офицеров корабля, несомненно, укажет на него как на человека, бросившего вызов закону.

Связка газет упала в катер с тяжелым стуком, и казначей, который их сбросил, дружески помахал Беквиту рукой. Катер отошел от парохода и помчался к берегу, в то время как Беквит перерезал бечевку на пакете бумаг и начал быстро их просматривать, бросая взгляд только на заголовки на первых страницах. Первый - нет. Второй - нет. Третий...

Странное чувство охватило его. Смятение и беспричинное подозрение, затем острое разочарование и наконец настойчивая надежда. Он не мог все газеты тщательно изучить в катере. Ветер грозил унести листы за борт, он сложил их в пакет и нетерпеливо ждал минуты, когда сможет подробно рассмотреть газеты у себя дома.

Он поспешил в свою курительную комнату и бросил газеты на стол. Снова и снова их просмотрел, каждый раз более подробно, каждый раз с растущим недоверием. Ни одна газета, выпущенная в любой день второй недели после убийства Хью Конвея, не содержала ни одного намека на это событие. Ни одно слово, строка или абзац не упоминали об убийстве Конвея Уильямом Беквитом. Ни одного, даже самого слабого намека на дерзкую записку, написанную убийцей комиссару полиции, не появилось ни в одном выпуске какого-либо периодического издания в течение второй недели после убийства. Не было ничего, что могло бы заставить кого-либо подозревать, что какой-либо вред был нанесен одной из ведущих фигур в американском финансовом мире.

Беквит потер лоб в изумлении и недоумении. Его вывихнутый большой палец все еще болел и напоминал о том, как Конвей боролся