По ту сторону зимы - Исабель Альенде

— Знаю. Они приходят к нам в снах. Тебе ведь являлась Кэтрин, правда?

— Да… Сегодня ночью.

— Я очень сожалею, что мы не можем попрощаться с Кэтрин согласно обычаям твоей деревни, но я обязательно закажу поминальную службу в течение девяти дней. Обещаю тебе, я это сделаю.

— Ваша ма… ма… мама молится за ва… ва… вашего брата?

— Она молилась за него до последнего дня свой жизни, Эвелин.

Лена Марас собралась проститься с этим миром в 2008 году, больше от усталости, чем от болезней или от старости, после того как она пыталась найти своего сына Энрике в течение тридцати пяти лет. Лусия всегда винила себя в том, что не понимала, каким угнетенным было состояние матери; она полагала, что если бы вникла в это раньше, то могла бы помочь ей. Она догадалась об этом только в самом конце, поскольку всю жизнь Лена делала все, чтобы скрывать свою депрессию, и Лусия, вечно занятая делами, не обращала внимания на симптомы. В последние месяцы, когда она уже не могла притворяться, что испытывает хоть какой-то интерес к жизни, Лена питалась только бульоном и овощным пюре. Она была погружена в постоянную усталость, превратилась в скелет, обтянутый кожей, и была безразлична ко всему на свете, кроме Лусии и своей внучки Даниэлы. Она готовилась умереть от истощения, самым естественным образом, согласно своей вере и своему закону. Она просила у Господа поскорее забрать ее к себе и милостиво позволить сохранить достоинство до самого конца. В то время как ее органы мало-помалу приходили в негодность, мозг работал так живо, как никогда, и сознание было максимально открытым, чувствительным и восприимчивым. Она принимала прогрессирующую физическую слабость с юмором и без раздражения, пока не потеряла контроль над теми функциями, которые считала абсолютно личными; тогда она впервые расплакалась. Даниэла сумела убедить ее, что памперсы и интимный уход, который осуществляли Лусия, Даниэла и медбрат, приходивший раз в неделю, — это не наказание за грехи прошлого, но возможность достичь Царствия Небесного. «Ты не можешь отправиться на небо, сохранив нетронутой свою гордыню, бабушка, ты должна испытать чуточку унижения», — говорила она ей тоном ласкового упрека. Лене это показалось разумным, она смирилась и больше не роптала.

Как бы то ни было, вскоре она могла проглотить лишь несколько ложечек йогурта и выпить немного ромашкового чая. Медбрат предложил кормить ее через зонд, но дочь и внучка отказались подвергать ее такому насилию; они считали, что должны уважать непреклонное решение Лены.

Лежа на кровати, Лена радовалась небу, которое видела в окне, с благодарностью принимала ванну, а иногда просила, чтобы ей почитали стихи или дали послушать романтические мелодии, под которые она танцевала в юности. Она была в плену у истощенного тела, но освободилась от душераздирающей боли за сына, потому что с течением дней то, что сначала было лишь предчувствием, мелькнувшей тенью, прикосновением губ ко лбу в легком поцелуе, постепенно приобрело четкие контуры. Энрике был где-то совсем рядом, он ждал ее.

Никому не дано остановить наступление смерти, но Лусия, в ужасе наблюдавшая угасание матери, превратилась в ее тюремщика, отобрав у нее сигареты, ее единственное удовольствие, так как считала, что курение отбивает аппетит и губит ее. Даниэла, обладавшая даром улавливать чужие желания и добротой, чтобы им потакать, догадывалась, что запрет на курение был самой большой пыткой для бабушки. В том году она окончила среднюю школу, собиралась в сентябре продолжить обучение в Майами, а пока посещала интенсивные курсы английского. Каждый вечер она приходила навестить бабушку, освобождая таким образом на несколько часов Лусию, которая могла в это время поработать. Восемнадцатилетняя Даниэла, высокая и красивая, унаследовавшая славянские черты лица своих предков, раскладывала пасьянс или усаживалась у постели бабушки и делала задания по английскому, пока Лена дремала, и ее хриплое дыхание наводило на мысль о последних минутах. Лусия и не подозревала, что Даниэла снабжала бабушку запрещенными сигаретами, которые контрабандой проносила в лифчике. Пройдет много лет, прежде чем Даниэла доверит матери свой грех милосердия.

Долгая дорога к смерти смягчила упорную злопамятность Лены по отношению к мужу, который ее предал, и она говорила о нем с дочерью и внучкой, хотя с каждым днем делать это ей было все труднее.

— Энрике его простил, теперь и тебе надо его простить, Лусия.

— Я на него зла не держу, мама. Я ведь почти его не знала.

— Вот именно, то, что его с тобой не было, ты и должна простить.

— Вообще-то, не было и не надо, мама. Вот Энрике, наоборот, хотелось, чтобы у него был отец, ему было больно, он чувствовал себя брошенным.

— Это когда он был ребенком. Теперь он понимает, что отец так себя вел не по злобе, он действительно был влюблен в ту женщину. Он не знал, какой вред причинил всем, и не только нам, но и той женщине и ее сыну. Энрике это понимает.

— Каким был бы мой брат сейчас, в пятьдесят семь лет?

— Ему все еще двадцать два, Лусия, и он по-прежнему идеалист и пассионарий. Не смотри на меня так, дочка. Я теряю жизнь, но голову пока не потеряла.

— Ты говоришь так, будто Энрике сейчас здесь.

— Так и есть.

— Ради бога, мама…

— Я знаю, Лусия, его убили. Энрике не хочет говорить мне, как это было, он хочет убедить меня, что это произошло быстро, что он не страдал, потому что, когда его арестовали, он был ранен, истек кровью, и это избавило его от пыток. Можно сказать, он умер, сражаясь.

— Это он тебе сказал?

— Да, дочка. Это он мне сказал. Он со мной.

— Ты можешь его видеть?

— Я могу его чувствовать. Он помогает мне, когда я задыхаюсь, он поправляет мне подушки, вытирает лоб, кладет в рот кубики льда.

— Это все делаю я, мама.

— Ну да, и ты, и Даниэла, но и Энрике тоже.

— Говоришь, он все такой же юный.

— Никто не стареет после смерти, дочка.

В последние дни жизни матери Лусия поняла, что смерть — это не конец, не прекращение жизни, но огромная волна могучего океана, прохладная, сверкающая вода, которая перенесет тебя в иное измерение. Лена отделяется от земной тверди и отдает себя на волю этой волны, свободная от якорей и от земного тяготения, легкая, словно сияющая рыба, несомая течением. Лусия перестала сражаться с неизбежностью и успокоилась. Сидя рядом с матерью, она дышала медленно и размеренно, и на нее снисходил вселенский покой, желание отправиться в путь