По ту сторону зимы - Исабель Альенде

туманом, и потому все, к чему она прикасалась, превращалось в собачье дерьмо. Ей было двадцать шесть лет, а выглядела она на пятьдесят, ни одного дня в своей жизни она не работала честно, однако хвасталась, что у нее горы денег. Никто не решался спрашивать, каким образом она их добыла, однако все подозревали, что о ее методах лучше не говорить, тем более было видно, что она как добывала, так и тратила. Тогда она появлялась у отца и просила в долг, который не намерена была возвращать. Мириам ненавидела ее, Галилео ее боялся; он ползал перед ней как червяк и давал столько, сколько мог, но всегда меньше, чем она просила. У нее дурная кровь, говорила Мириам, не уточняя, что это значит, и презирала ее за то, что она негритянка, однако тоже не решалась противостоять ей в открытую. Ничто в облике Дорейн не могло внушить страх, она была худая и хилая, сутулая из-за искривления позвоночника, у нее были голодные глаза и желтые зубы и ногти, но от нее исходила какая-то жуткая, еле сдерживаемая злоба, словно кипящее варево в кастрюле, с которой вот-вот слетит крышка. Мириам велела Эвелин держаться подальше от этой женщины; ничего хорошего ждать от нее не приходится.

В приказе не было необходимости, у Эвелин дыхание перехватывало, когда приближалась Дорейн. Собака в патио начинала подвывать, возвещая о ее приближении за несколько минут до того, как она появлялась. Это служило предупреждением для Эвелин, что нужно срочно куда-то скрыться, но у нее не всегда получалось сделать это вовремя. «Куда ты бежишь так быстро, глухонемая дурочка?» — спрашивала Дорейн угрожающим тоном. Она была единственная, кто так ее оскорблял; остальные привыкли расшифровывать смысл корявых фраз Эвелин еще раньше, чем она их заканчивала. Галилео Леон спешил дать дочери денег, только бы она поскорее ушла, и при каждом удобном случае умолял ее сходить с ним в церковь хотя бы раз. В нем жила надежда, что Святой Дух сочтет ее достойной того, чтобы на нее снизойти и спасти ее от нее самой, как это случилось с ним.

Прошло больше двух лет, но Эвелин так и не получила судебное уведомление, о котором говорили в Центре временного содержания. Сначала Мириам во всем винила почту, хотя со временем стала думать, что документы дочери затерялись где-то в дебрях иммиграционной службы и Эвелин сможет прожить и без них до конца своих дней, ни о чем не беспокоясь. Эвелин закончила среднюю школу и получила, как и все остальные ученики, тогу и четырехугольную шапочку, и никто не попросил у нее бумагу, подтверждавшую ее существование.

Экономический кризис последних лет усилил извечную досаду на латиноамериканцев; миллионы североамериканцев, обманутых финансистами и банками, теряли жилье или работу, а козлами отпущения у них всегда были иммигранты. «Посмотрим, как американец любого цвета пойдет работать за нищенскую плату, которую дают нам», — сердито говорила Мириам. Она получала меньше законного минимума, работая больше положенного, чтобы покрыть расходы семьи, поскольку цены росли, а зарплаты были заморожены. Эвелин вместе с ней и двумя другими женщинами ходила убирать офисы по ночам. Эта замечательная команда приезжала на «хонде» со всеми причиндалами для уборки и транзисторным радиоприемником, чтобы слушать евангелистские проповеди и мексиканские песни. Они предпочитали работать вместе, чтобы защищаться от ночных опасностей, как от нападений на улице, так и от сексуальных домогательств внутри зданий. Они заработали репутацию амазонок, после того как хорошенько отделали швабрами, ведрами и щетками одного засидевшегося на работе служащего, пристававшего к Эвелин в туалете. Охранник, тоже латиноамериканец, вдруг надолго оглох, а когда он наконец вмешался, было похоже, что незадачливого ухажера переехал грузовик, однако тот не стал обращаться в полицию с жалобой на агрессивных женщин; предпочел пережить унижение молча.

Мириам и Эвелин работали плечом к плечу и делили поровну домашние заботы: уход за детьми, кормление попугая и собаки, покупки и все прочие необходимые дела, однако близости между ними не было, всегда казалось, будто одна у другой в гостях. Мириам не знала, как обращаться со своей молчаливой дочкой. Она то отстранялась от нее, то пыталась выразить свою любовь, заваливая подарками. Эвелин предпочитала одиночество, она ни с кем не заводила дружбу, ни в школе, ни в церкви. Мириам полагала, что ни один мальчик не интересуется ею, поскольку она выглядит как истощенный подросток. Иммигранты по прибытии были обычно страшно худые, кожа да кости, однако по прошествии нескольких месяцев на дешевом фастфуде быстро приобретали лишний вес. Эвелин же страдала полным отсутствием аппетита, она не выносила жирную или сладкую пищу, и ей не хватало бабушкиной фасоли. Мириам не знала, что любой, кто приближался к Эвелин ближе чем на метр, вызывал у нее отвращение и страх; травма, полученная в результате изнасилования, оставила огненный след в ее памяти и в ее теле, и любой физический контакт ассоциировался у нее с насилием, кровью и особенно с тем, как брату Андресу перерезали горло. Мать знала о том, что произошло, но никто не рассказывал ей подробностей, и Эвелин тоже никогда об этом не говорила. Девушку устраивала такая отчужденность, можно было не тратить лишних усилий на то, чтобы произносить слова.

Мириам не на что было жаловаться; дочь выполняла свои обязанности вовремя и никогда не сидела сложа руки, следуя предписаниям бабушки, которая считала, что праздность есть мать всех пороков. Она расслаблялась, только играя с младшими братьями или с детьми из церковной общины, которые никогда не судили о ней. Пока родители присутствовали на службе, она приглядывала за двадцатью малышами в соседнем помещении, куда доносилась длинная проповедь пастора, экзальтированного мексиканца, которому удавалось довести членов общины до состояния истерии. Эвелин придумывала для детей разные игры, пела им песни, танцевала, ударяя в бубен, и у нее получалось рассказывать им сказки почти без запинки, но только если рядом не было взрослых. Церковный пастор советовал ей учиться на школьную воспитательницу; для него было ясно, что Господь наградил ее именно этим талантом, и пренебрегать им значило наплевать на небесный дар. Он обещал помочь получить вид на жительство, однако его влияния, такого могущественного в вопросах небесных, было недостаточно для непрошибаемых кабинетов иммиграционной службы.

Встреча с судьей так бы и откладывалась на неопределенное время, если бы не вмешалась Дорейн. За последние годы дочь Галилео стала еще хуже, от ее высокомерия почти ничего не осталось, однако в ней по-прежнему бурлила злоба. Она появлялась вся в синяках, свидетельствовавших о ее