Дети Бога - Мэри Расселл

Отец Генерал отвел взгляд от лица Джона и уставился на оливковые деревья и каменные холмы, окружавшие приют. Спустя какое-то время он, словно забыв о Кандотти, направился к двери. Затем вдруг остановился и повернулся к молодому священнику.

— Требуется человек, который умеет прощать, — сказал он.

«Выходит, — думал теперь Джон, — простить Дэнни Железного Коня — это моя работа».

Прежде, в Чикаго, Джон Кандотти славился своей терпимостью на исповеди — он был из тех священников, которые не вынуждают кающегося чувствовать себя нашкодившим ребенком. «Мы все вляпываемся», — напоминал он людям. Многое из того, в чем ему исповедовались, проистекало от недомыслия, от безразличия к другим. Или причина была в идолопоклонстве — когда за Бога принимали деньги, власть, успех или секс. Джон по своему опыту знал, как легко вляпаться во что-то, о чем потом будешь жалеть, — обманывая себя, что сможешь справиться с потенциально опасной ситуацией и не окажешься по колени в дерьме. Он помогал людям разобраться с тем, что они натворили и почему, дабы они смогли исправить ситуацию — в буквальном смысле извлечь хорошее из плохого.

Но Дэниел Железный Конь не просто напортачил. Это не было ни ошибкой, ни даже самообманом. Это было намеренным, сознательным участием в незаконном, неэтичном и аморальном деле. Пришедшее вскоре понимание, что тут наверняка замешаны Винченцо Джулиани и Геласиус III, лишь усилило гнев Джона, но эти двое находились слишком далеко, чтобы с них спросить. А Дэнни Железный Конь обретался тут — каждый день, каждую ночь, — и его молчание подтверждало оценку Джона: высокомерный человек, испорченный честолюбием.

Впервые в жизни месса перестала помогать Джону. Он всегда считал, что отправление обряда причастия — это момент обновления и приобщения, особенно для людей, вверивших свои жизни Богу. Сейчас, на «Джордано Бруно», месса стала каждодневным напоминанием о разделенности и враждебности: даже само слово «причащение» казалось насмешкой.

Джону отчаянно хотелось переговорить с Эмилио, но Сандос обращался с ним так же, как со всеми членами экипажа: с отстраненной, замороженной вежливостью. «Я дал слово, что не стану препятствовать планам Карло», — вот все, что он отвечал.

Политикой Джозебы Уризарбаррены стало строгое невмешательство — он оставался в своей каюте как можно дольше, унося туда еду и вынося посуду, а входил и выходил без всякой системы, чтобы избегать остальных, как иезуитов, так и мирян. «Трудно представить, чем это можно оправдать, — признал Джозеба, когда однажды ночью Джон припер баска к стене, перехватив в коридоре. — Помнишь имя пирата, который доставил Франциска Ксавьера в Японию? Аван о Ладрао — Аван Вор. Я думаю, что Бог использует те инструменты, которые у Него в наличии, даже покореженные или сломанные».

Джон не успокаивался, и Джозеба посоветовал: «Поговори с Шоном». Но когда Джон напрямик попросил ирландца дать хоть какие-то ориентиры, тот раздражен но отрезал: «Не лезь не в свое дело». Для Шона, понял Джон, эта тема теперь под тайной исповеди.

Никогда не отступая в драке, Джон в конце концов решил обратиться к самому Железному Коню. «Мои грехи — это моя забота, приятель, — бесстрастно сказал ему Дэнни. — Факты тебе известны — вот и решай. Мошенники ли папа и Генерал? Или ты понимаешь меньше, чем тебе кажется?»

Итак, ему перекрыли путь, а дилемму швырнули обратно в лицо. Но потребность обсудить это делалась все сильней, и Джон подумал об остальных членах команды. Он не мог с уверенностью решить, является ли Нико дебилом, но полагал, что этот гигант с маленькой головой вряд ли разбирается в вопросах этики.

Карло Джулиан и любил цитировать Марка Аврелия, но куда больше напоминал Джону другого цезаря, Калигулу: вкрадчивая вычурность и самообман, — этот человек был чрезвычайно опасен.

Оставался Жирный Франц.

— Ты у меня спрашиваешь? — воскликнул южноамериканец, когда однажды утром Джон изложил ему свою проблему, воспользовавшись тем, что в общей комнате не было никого, кроме них и Нико. — Что ж, Джонни, это не худший вариант. Я изучал философию в Блумфонтейне.

— Философию!.. Как же, черт возьми, ты дошел до того, что стал пилотом для каморры? — изумленно спросил Джон.

Франц пожал массивными плечами.

— Как я обнаружил, философия нынче — скорее позиция, нежели карьера. Работа, спрос на которую заметно упал после эпохи Просвещения. С другой стороны, каморра предлагает вполне приличное жалованье, отличную пенсию и очень хорошее медицинское страхование, — сказал Франц. — Если только ты не выступаешь свидетелем обвинения — тогда они предоставляют очень милые похороны.

Джон фыркнул, но не прекратил грызть ногти, составлявшие в эти дни существенную часть его диеты.

— Твоя проблема, — дружелюбно произнес Франц, — довольно занятна. Лично у меня нет твердого мнения насчет Бога, но должен сказать, что считаю мошенничеством всю католическую церковь — со всеми ее бесами и эльфами, к коим можно отнести и черных священников, как отдельных представителей общей категории.

— И ты тоже катись к черту, — любезным голосом сказал Джон, после чего вернулся к своим ногтям.

— Джентльмен и ученый, — отметил Франц, приветственно поднимая чашку с эспрессо. — Что ж, тогда поищем постулат, по поводу которого сойдемся во мнениях. — Некоторое время он изучал потолок. — Ты ощущаешь потребность углядеть тут некий скрытый смысл — я прав? Нечто, что выправит прискорбную неразбериху, в коей ты пребываешь.

Джон пробурчал что-то.

— Это несложно, — ободряюще заявил Франц. — Если взгляды достаточно широкие, или хорошо знаешь историю, или обладаешь развитым воображением, то почти во всем можно найти глубокий смысл. Возьми сны. Слышал когда-нибудь о «Libro della Smorfia»?

Джон покачал головой.

— Неаполитанцы, даже образованные, всегда держат рядом с кроватью книгу снов. И каждое утро они первым делом — раньше, чем идут отлить, — проверяют по ней свои сны. Долгие путешествия, смуглые незнакомцы, полеты во сне — все что-нибудь означает.

— Суеверие, — отмахнулся Джон. — Кофейная гуща и гадальные карты.

— Не будь грубым, Джонни. Назови это психологией, — предложил Франц, ухмыляясь, и его второй подбородок заколыхался. — Задача ученого состоит в раскрытии явлений природы или исторических закономерностей. Поначалу это ничем не отличалось от обнаружения на звездном небе изображений животных и героев. Вопрос в том, открыл ли ты истину, существующую изначально? Или вложил в то, что рассматриваешь, произвольный смысл?

— Да. Возможно, да — на оба вопроса, — сказал Джон. — Не знаю.

Заметив, что на одном из пальцев проступила кровь, он перестал грызть ногти.

— А-а. «Не знаю» — истина, которая может нас объединить.

Франц блаженно улыбнулся, показав мелкие зубы цвета слоновой кости. Он обожал подобные разговоры, а за годы, что он возил по солнечной системе головорезов и покойников, на такое ему везло крайне редко.

— Это восхитительно. Я играю роль адвоката дьявола для иезуита! Возможно, — предположил он лукаво, — Авраам придумал Бога, оттого что хотел привнести смысл в хаотичный, примитивный мир. Мы храним этого придуманного бога и упорствуем в том, что он нас любит, ибо боимся огромной и равнодушной вселенной.

Джон уставился на него, затем задумался, но прежде чем он смог что-то сказать, забытый обоими Нико удивил их, заметив:

— Может быть, когда боишься, то слышишь Бога лучше, потому что вслушиваешься сильнее.

Любопытная идея — правда, Джону Кандотти это не помогло, когда он ждал в катерном отсеке, что его сейчас выбросят в открытый космос, и не мог думать ни о чем, кроме смерти.

— Я не знаю, — повторил он в конце концов.

— Обычное человеческое состояние. — Франц театрально вздохнул. — Как мы страдаем от наших страхов и невежества! — Тут он просветлел. — Вот почему еда и секс столь приятны. Ты уже ел? — спросил он, после чего встал и потопал на кухню, предоставив Джону высасывать кровь из поврежденного ногтевого ложа.

Когда Франц вернулся к столу со своим ленчем, Кандотти уже ушел. Франц улыбнулся Нико, невозмутимо сидевшему в своем углу и мурлыкающему «Questa о quella»[27] из «Риголетто» — единственной оперы, которая Францу действительно нравилась.

— Нико, — объявил Франц, усевшись за стол, — последние несколько недель я провел, внимательно наблюдая за нашим маленьким отрядом путешественников, и — по контрасту с экзистенциальной тревогой Кандотти — пришел к неизбежному выводу. Ты хотел бы его услышать?

Перестав мурлыкать, Нико посмотрел на него — не с ожиданием, но вежливо. Нико всегда был вежлив.

— Вот мой вывод, Нико: если кто-нибудь из нас вернется живым — это будет чудо, — произнес Франц с полным ртом цветной лапши, которую он запил глотком муската. — Знаешь, что такое рунао, Нико?