Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

В тот же вечер в доме Безаков шла напряженная работа. Бедные хозяева сидели в задних комнатах своей квартиры, никакого участия во всей этой суете не принимали и, вероятно, в душе жалели, что пустили к себе такого беспокойного жильца, как я.

Дашкевич-Горбацкий отдавал последние распоряжения офицерам, начальникам отрядов. Тут же лежала моя Грамота жителям и казакам Украины в корректуре, получая свою последнюю огделку. Мы обдумывали вопрос создания кабинета министров. Мне это дело совершенно не давалось. Думали, думали и решили, что мною будет назначен председатель совета министров Николай Николаевич Устимович, остальной же состав кабинета объявлен будет на следующий день. Поздно ночью принесли первые оттиски Грамоты. Я впервые подписался «Павло Скоропадський» по-украински и лег спать.

Наступило 29-ое апреля. Встал я нарочно позднее обыкновенного, чтобы меня оставили в покое. Съезд открылся в 11 часов дня. Предполагалось, что 29-го апреля я еще не поеду туда, так как хотели в течение первого дня убедиться, насколько весь этот, съехавшийся со всей Украины, народ действительно подготовлен к перевороту, который мог окончиться далеко не так сравнительно хорошо, как это произошло на самом деле. Нужно было иметь людей, готовых защищать нашу идею.

Воронович председательствовал. Я; сидя у Безаков, через своих ординарцев знал все, что происходит у хлеборобов. Громадный Киевский цирк был переполнен до галлерей. Все это были простые селяне, сравнительно мало людей, одетых в пиджаки, все более в свитки.

Пошли доклады, рисующие безотрадную картину хаоса, происходившего на местах из-за отсутствия власти. Настроение становилось все более и более повышенным, и критика действий правительства [Рад] все жестче и жестче. Уже в час дня появились ораторы, которые докладывали, что дальше так жить нельзя, что необходимо передать власть одному лицу.

Тогда я решил, что нечего откладывать до завтра то, что можно сделать сегодня. Того же мнения был и Воронович. Мною был отдан приказ всем отрядам, не ожидая ночи, как это было решено раньше, немедленно приступить к исполнению своих задач. Я же поехал на автомобиле в цирк с Полтавцем, которого назначил генеральным писарем, и Зеленевским, в качестве моего адъютанта. Мы вошли через боковую дверь в коридор. Всюду были расставлены караулы. Стоя в коридоре, я слышал, как какой-то оратор говорил: «Нам нужна для спасения страны сильная власть, нам нужен диктатор, нам, нужен по старому обычаю гетман!» И какой взрыв сочувствия вызвали эти слова!.. Я вошел в зал с адъютантом и сел в маленькую боковую ложу. Следующий оратор говорил то же, что и предыдущий. Когда он назвал мою фамилию и сказал, что предлагает меня провозгласить гетманом, вся масса людей, находящихся в зале, как один человек, встала и громкими криками начала выражать свое сочувствие.

Такрго энтузиазма я не ожидал. Меня эта встреча глубоко взволновала. Я не принадлежу к людям, легко теряющим самообладание, и не сентиментален, но вид плачущих от радости людей, эти взоры, обращенные ко мне, в котором хлеборобы видели будущего защитника от переносимых ими насилий, которым они подвергались в течение такого долгого времени, глубоко запали мне в душу, Я, никогда их не забуду.

Когда шум стих, я встал и сказал несколько слов. Что я сказал, дословно передать не могу{152}. Еще утром я знал, что. мне придется говорить, и подготовил речь, но я не ожидал, что провозглашение меня гетманом произойдет именно так, как это случилось на самом деле. Я почему-то думал, что настроение будет более деловито спокойное, что будет баллотировка, что прийдется выступить с программной речью. На самом же деле это был такой экстаз, где все условности исчезают. Я сказал, что власть принимаю, что мне дорога Украина, что власть беру не ради себя, а для того, чтобы принести пользу измученному народу, и, помню, закончил указанием на то, что в хлеборобах, которые являются солью земли украинской, я буду искать опоры в своих начинаниях. Я, кажется, так сказал. Впрочем, эта речь была, конечно, всюду напечатана, и ее можно найти. По окончании моих слов новые овации. Меня понесли на эстраду и тут начали качать.

Наконец, кто-то крикнул: «Молебен, на Софиевскую площадь!» Бурные возгласы одобрения встретили это предложение. Решено было, что весь съезд немедленно пойдет на площадь, а я через полчаса подъеду туда на автомобиле.

У меня было свободных четверть часа, я поехал к себе на квартиру. Здесь я встретил Елену Николаевну Безак, которая трогательно меня благословила и дала мне кольцо от руки Варвары Великомученницы. Затем я поехал в Софиевский собор, где меня встретило духовенство.

Преосвященный Никодим благословил меня, а затем вместе с крестным ходом я вышел на площадь. Здесь отслужен был молебен{153}.

Это были минуты, которых забыть нельзя. Сколько светлых, чистых надежд, сколько желания работать! Преосвященный Никодим произнес прочувственную речь. Хор грянул: «Многи лета господину нашему, Гетману усей Украины», колокола св. Софии гудели вовсю. Я видимо был спокоен, но в душе переживал многое. По окончании молебствия, приветствуемый толпой, я поехал домой.

В это время мои отряды выступили и захватили учреждения, согласно выработанному уже порядку. В отличие от частей, находящихся на стороне Центральной Рады, у каждого моего сторонника была белая повязка на левом рукаве и малиновая на правом.

Сведения стекались у меня на квартире. Всем руководил Дашкевич-Горбацкий. Я в это время мало вмешивался. Оказывается, что немцы не препятствовали выходу сечевиков и последние заняли здание Рады. Тут произошло несколько стычек, причем три офицера у меня было убито{154}. В некоторых местах дело шло более миролюбию. Не в обиду будет сказано тем лицам, которые руководили этими действиями, я» находил, что Они были вялы.

Наступал вечер 29 апреля 1918 года, а еще далеко не все оказалось в наших руках. Немцы были официально нейтральными, но, как я слышал, эта нейтральность, конечно, была скорее в нашу пользу. Центральная Рада, заседавшая еще в то время, когда я был на площади, с подходом наших частей п. сечевиков разбежалась, так что почти никого не арестовали{155}. Некоторые второстепенные министерства были захвачены, но самых главных у нас еще не было. Вечером дело уже пошло лучше. Я был занят другими вопросами и не проследил все перипетии мелких стычек этого дня.

Помню, что вечером, часов в 8, пришел начальник сечевиков, Коновальцев{156}, и заявил, что хочет меня видеть: Я его принял. Он хотел знать, стою ли я за Украину. Я сказал: «Стою», и потребовал от него немедленного перехода на мою сторону, или же я его арестую. Он ответил, что должен переговорить с частью, лично же он ничего не имеет против того, чтобы служить гетману. Я его отпустил, по потом узнал, что люди его частью разбежались, частью же заперлись в казармах. В этот день и на следующий он больше не принимал участия в бою{157}.