Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

Вот почему я благодарен: г-ну Безаку за то, что он принял к себе и не избегал меня в эти минуты. Другие предпочитали выждать и посмотреть, что из этого выйдет.

Итак, я искал всюду министра земледелия и никак не мог его найти.

Безак как-то подошел ко мне в эту минуту. Я его спросил, не может ли он указать кого-нибудь на этот пост и он просил подумать. Наконец, приходит: «Бери Значко-Боровского». — «Давай его!» Значко-Боровский{149}, очень приличный человек, долго упирался, наконец согласился.

Потом я узнаю, что он диаметрально противоположных мнений в аграрном вопросе. Я был поставлен в чрезвычайно неловкое положение, когда пришлось как-нибудь это приглашение отменить. Повторяю, он очень приличный человек, понял мое положение и не показал виду, насколько это ему неприятно.

Вечером того же дня у меня состоялось окончательное заседание, на которое были приглашены люди, без которых обойтись нельзя было, но которые, по своим убеждениям, не вполне подходили и поэтому они ранее в это дело не посвящались. Тот же самый Николай Николаевич Усгимович не знал ясно, что дело идет о провозглашении Гетманства и разгоне Рады; он все еще думал, что дело идет о новом составе министерства. Мы' же ему не говорили, так как несколько боялись, Чтобы он не рассказал кому-нибудь из тех, кому не следует знать, и тем самым не. повредил бы делу. Были и другие, которым не говорили по другим причинам. Смешно было смотреть на то, как быстро Обрабатывали этих господ. Они так и шли. Им говорили, что дело почти уже сделано. После некоторых колебаний они соглашались и становились рьяными сторонниками Гетманства.

Для переворота все было готово. Был сформирован охочий полк, преимущественно из офицеров; были посланы во все украинские части агитаторы. Полковник Глинский, Александр Устимович и подполковник Бенецкий распоряжались отдельными отрядами для захвата лиц и учреждений. Оружие было в достаточном количестве. Я вызвал в соседнюю комнату Альвенслебена и послал его разузнать, насколько немцы могут быть полезными. Они обещали не выпускать сечевиков и поддерживать дружественный нейтралитет. Это было более чем достаточно, тем более, что за правительство никто не стоял. Воронович предлагался председателем съезда, который был назначен в цирке. Народ валил в Киев на съезд со всех сторон. Все чувствовали, что Дело серьезное. Вишневский{150} не знал уже, куда их размещать. В этот период единение между крупными и мелкими собственниками было полнейшее. Все они были связаны идеей отстаивания права собственности и спасения страны. Я сам видел крестьян, имевших по полторы и две десятины, и таких было много. Все эти люди были представителями больших уездов. Все это было делом 3-его Универсала с его бессмысленной социализацией.

26-го или 27-го я поехал вечером на сьезд хлеборобов и был поражен видом людей, заполнивших всю улицу. Это были представители от хлеборобских организаций каких-то уездов, только что прибывшие поездом. Они ждали на улице перед помещением Союза, где их постепенно переписывали.

Социалисты потом говорили, что это было подстроено, — это неправда. Этот съезд был своевременен. Это был естественный протест мелкого собственника против всего того насилия, которое он и принадлежащее ему небольшое имущество, нажитое его же мозолистыми руками, пережили за год революции. Единодушье и подъем духа были поразительны. Предполагалось, что съезд продлится два дня и что провозглашение Гетманства будет на второй день. На самом же деле съехавшимся не пришлось долго решать, все было объяснено в три часа первого дня. Люди сами этого хотели.

В это же время должен был произойти съезд хлеборобов-демократов. Я уже выше говорил, что областной союз хлеборобов-собственников, сначала восхищавшийся ими, потом вождей взял под подозрения и чинил им всякие неприятности. Сьезд хлеборобов-демократов должен был состояться в Купеческом собрании, но из-за неправильной политики областного съезда с ним на заседании 29-го апреля не слился.

В общем, на двух этих собраниях должны были быть представители многих миллионов наших хлеборобов, которые, несомненно, представляют соль Украины. Это самая здоровая часть населения, поэтому так желательно его усилить за счет крупных имений.

28-го апреля мне ничего не приходилось делать, все уже было готово… Я жил в семье Безаков. Супруга его, Елена Николаевна, ярая монархистка, а главное, совершенно не признающая Украины, несмотря на свое гостеприимство, была, вероятно, не особенно обрадована, видя за своим столом такого украинца, как Полтавец, который, в довершение всех своих украинских тенденций, даже остригся так, как у нас стриглись в старину паны, тем не менее Елена Николаевна была очень лкюезна даже спим и лишь поморщилась, когда Полтавец как-то ни с сего, ни с того заявил, что Владимир Святой был тоже украинец и что исторически будто бы доказано, что он никогда бороды не носил, а что бороду ему приделали на его иконах лишь впоследствии из-за великорусского влияния. Конечно, сообщение этого столь авторитетного исторического исследования было совсем несвоевременно, и я постарался переменить разговор.

После обеда я переоделся в штатское платье (в то время я ходил в черкеске). Никому не говоря, вышел из дому, предупредивши ординарца, чтобы меня не искали, что я вернусь часа через два. Я взял извозчика и поехал к памятнику Владимира. Мне хотелось остаться одному и отдать себе ясный отчет во всем том громадном деле, которое я предпринял. Мне хотелось разобраться в своих мыслях и побуждениях. Я понимал, что теперь я переживаю интересное время, что пока все это пахнет каким-то кавалерийским рейдом, что все это мне нравится, но что, захватив власть, начнется совсем другая жизнь. Тогда уже я не буду принадлежать себе. Я подошел к памятнику и сел невдалеке от него на скамейку. Народу почти не было. Тихий, светлый весенний день говорил о нарождающейся новой жизни. Предо мной внизу была дивная картина нашего Днепра, видевшего с тех пор, как здесь осело славянство, и не такие еще перевороты. За Днепром расстилались бесконечная даль родной мне Черниговской губернии. Я долго сидел и любовался этим видом, а затем встал и сказал себе: «Будь что будет, но пойду честно. Сумею помочь стране — буду счастлив, не справлюсь — совесть моя чиста: личных целей у меня нет».

Личных целей у меня не было, или, лучше сказать, я сознавал, что то чувство мелкого, удовлетворенного самолюбия не окупалось бы сознанием той бури, которую я волей или неволей должен вызвать, идя намеченным мной путем.

Когда я вернулся домой, Безаки сообщили мне, что заменяющий митрополита после убийства преосвященного Владимира{151}, архиепископ Никодим приедет вечером. Действительно, Никодим вечером приехал. Я его почти не знал и не имел понятия о его направлении. Впоследствии, имея возможность в начале Гетманства видеть его довольно часто, я жалел, что, при его монашеских, может быть, достоинствах, у нас на Украине во главе церкви был этот архипастырь. Может быть, если бы был другой, более способный разобраться в той тяжелой драме, которая у нас происходила в церковной жизни, мы избежали бы много ошибок. Я с ним долго разговаривал, посвятил его в сущность переворота; он меня благословил.