Загадка 37 года (сборник) - Юрий Мухин

И тут же задал главный, с его точки зрения, вопрос: «Можно ли сказать, что наши люди поняли и осознали полностью великое значение этого нового лозунга?» И сам же ответил на собственный вопрос, высказав тем самым то, что его беспокоило: «Я бы этого не сказал». Снова вернулся к главной теме «вельмож-бюрократов», подразумевая, скорее всего, именно их в неприятии нового лозунга: «Равнодушное отношение некоторых наших руководителей к людям, к кадрам и неумение ценить людей является пережитком… Если мы хотим изжить с успехом голод в области людей и добиться того, чтобы наша страна имела достаточное количество кадров, способных двигать вперед технику и пустить ее в действие, мы должны прежде всего научиться ценить людей, ценить кадры, ценить каждого работника, способного принести пользу нашему делу».

Но только этой темой, вполне понятной на приеме в честь выпускников военных академий, Сталин не ограничился. «Среди наших товарищей, — сказал Сталин, безусловно, имея в виду соратников по партии, — нашлись люди, которые после первых же затруднений стали звать к отступлению… Они говорили: «Что вам ваша индустриализация и коллективизация, машины, черная металлургия, тракторы, комбайны, автомобили? Дали бы лучше побольше мануфактуры, купили бы лучше побольше сырья для производства ширпотреба и побольше бы давали населению всех тех мелочей, чем красен быт людей. Создание индустрии при нашей отсталости, да еще первоклассной индустрии — опасная мечта».

И тут же продолжил: «Но эти товарищи не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального комитета. Более того, они угрожали кое-кому из нас пулями. Видимо, они рассчитывали запугать нас и заставить нас свернуть с ленинского пути… Понятно, что мы и не думали сворачивать с ленинского пути. Более того, укрепившись на этом пути, мы еще стремительнее пошли вперед, сметая с дороги все и всякие препятствия.

Правда, нам пришлось при этом по пути помять бока кое-кому из этих товарищей. Но с этим уж ничего не поделаешь. Должен признаться, — заключил Сталин, — что я тоже приложил руку к этому делу».

Здесь следует уточнить: были ли объективные предпосылки существования заговора против Сталина и его группы? Ответ на этот вопрос может быть только положительным. Ведь отвергнув саму принципиальную возможность заговора как радикальной формы противостояния внутри ВКП(б), следует, тем самым, исключить достаточно хорошо известное — весьма сильные оппозиционные настроения, не раз перераставшие в открытые конфликты.

Повлиять на радикализацию настроений мог и отказ — перед прямой угрозой фашизма — от прежней замкнутости, своеобразного сектанства Коминтерна, а также первые попытки создать Народные фронты, объединившие бы вчерашних заклятых врагов — коммунистов и социал-демократов. Наконец, последней каплей, переполнившей чашу терпения, могло стать стремление Сталина изменить Конституцию, исключив из нее все, что выражало классовый характер Советского Союза, его государственной системы.

Когда же мог возникнуть заговор с целью отстранения от власти группы Сталина? Скорее всего, в 1931–1932 годах. Вполне возможно, ибо именно тогда разногласия в партии достигли своего очередного пика: «дела» Слепкова («школа Бухарина»), Сырцова-Ломинадзе, «право-левой» организации Стэна, группы Рютина, высылка за связь с последней в Минусинск и Томск Зиновьева и Каменева. Но все же, скорее всего, тогда возникла еще неясная, не вполне оформившаяся мысль. Заговор как реальность скорее следует отнести к концу 1933 — началу 1934 годов. Как своеобразный отклик на дошедший до Советского Союза призыв Троцкого «убрать Сталина», совершить новую, «политическую» революцию, ликвидировав «термидорианскую сталинистскую бюрократию».

Разумеется, здесь обязательно должно насторожить отсутствие улик. Прямых или косвенных, но неопровержимых. Но следует задуматься, бывают ли вообще в подобных случаях улики. Что это: планы ареста узкого руководства, списки будущего ПБ и правительства, что-либо подобное? Или списки заговорщиков, да еще заверенные их подписями? А может, заготовленные предусмотрительно декларации, декреты, указы для оглашения сразу же после захвата власти? Вряд ли, ибо нормальный заговорщик, готовящий к тому же государственный переворот, сделает все возможное, дабы избежать существования такого рода улик.

Столь же напрасным было бы надеяться найти при обысках у участников заговора, скажем, план Кремля, на котором были бы отмечены квартиры и кабинеты Сталина, Молотова, других, маршруты их обычных прогулок. Этого заговорщикам также не требовалось. И Енукидзе, и Петерсон, жившие и работавшие в Кремле, все это давно знали. Нельзя было ожидать находок улик и любого иного рода, но обязательно раскрывавших преступные замыслы. Если заговорщики не страдают слабоумием, они никогда не доверят бумаге свои планы. Все, абсолютно все будут держать только в голове.

Наконец, еще одна загадка, связанная с «Кремлевским делом» и делом Енукидзе. Почему и то, и другое окружала столь плотная завеса тайны? Почему «Сообщение ЦК» отмечало, что в начале марта нельзя было сказать об истинных причинах отстранения Енукидзе? Почему о двух процессах, завершивших «Кремлевское дело», нигде не сообщалось? Ответ на все эти вопросы может быть один, общий — международная ситуация, связанная с подготовкой Восточного пакта. Необходимость учитывать возможность повторения крайне отрицательной, уже известной по освещению процесса Зиновьева — Каменева оценки западной прессой еще одного, явно политического суда. Особенно в данном случае, когда отсутствовали неоспоримое преступление, и речь в обвинении могла идти лишь о намерениях, хотя и преступных. Учитывать следовало и то, что даже краткое сообщение о раскрытии заговора во главе с секретарем ЦИК СССР неизбежно дискредитировало бы именно тот самый орган советской власти, которому и предстояло официально подписывать будущий договор о создании Восточного пакта. И еще то, что ни в коем случае, даже неясным намеком нельзя было упоминать о причастности к заговору руководства комендатурой Кремля, что в условиях подготовки оборонительного договора бросило бы тень на всю РККА. Кто же станет заключать военный договор с правительством, против которого собирается выступить его же армия?

Не только в начале марта 1935 года, но и почти всю весну абсолютно все приходилось подчинять интересам внешней политики. От визита в Москву Антони Идена, проходившего 28–29 марта вплоть до подписания советско-французского и советско-чехословацкого договоров, 2 и 16 мая соответственно. В силу этого о сути «Кремлевского дела», его истинной подоплеке не должен был знать никто. Даже Ежов, надзиравший за следствием как председатель КПК, готовивший о нем доклад для Пленума ЦК. Обо всем знали, принимая соответствующие решения, лишь несколько человек — Сталин, Молотов, Ворошилов, возможно еще и Каганович.

Наконец, последний вопрос. Почему же заговорщики, которым, по их собственным признаниям, достаточно было всего пятнадцати — двадцати исполнителей, спокойно и хладнокровно выжидали, так и не осуществив задуманного? Скорее всего, для отстранения группы Сталина они нуждались в достаточно веском предлоге. Таком, который был бы понят населением, одобрен и поддержан наиболее активной частью партии. Например, подписанием протокола о намерении заключить Восточный пакт, что намечалось на начало декабря.

При такой реконструкции событий становится понятным и поведение Сталина. Стремясь, прежде всего, к установлению всех действительно причастных к заговору, он не торопил НКВД. Согласился, для начала, ограничиться устранением Енукидзе и Петерсона под любым благовидным предлогом из Кремля, а затем всячески оттягивал процесс, ибо не довольствовался результатами следствия. После же июньского Пленума Сталин осознал, что дело зашло слишком далеко.

Раскрытие кремлевского заговора заставило Сталина и его группу действовать более быстро и решительно. Не обращая внимания на явно неблагоприятную для них обстановку, сложившуюся в партии, они в качестве очередной и необходимой меры пошли на реорганизацию структуры аппарата ЦК. И сделали это, не дожидаясь вынесения вопроса на обсуждение будущего съезда или, хотя бы, ближайшего Пленума.

14 мая 1935 года «Правда» на первой полосе, в том месте, где обычно помещались передовицы, опубликовала постановление ЦК ВКП(б) «О реорганизации Культпропа ЦК ВКП(б)». В нем говорилось: «Реорганизовать Культпроп ЦК ВКП(б), создав вместо Культпропа в составе аппарата ПК ВКП(б) пять отделов: I. Отдел партийной пропаганды и агитации — возложив на него руководство пропагандистской работой внутри партии (партийные кружки и школы); руководство массовой агитацией и работой Партиздата, руководство комвузами, подготовкой кадров пропагандистов и агитаторов, институтами Красной профессуры и изданием партийных учебников, а также руководство активом пропагандистов и агитаторов. 2. Отдел печати и издательств — возложив на него контроль за газетами, журнальным делом, изданием книг и издательствами, распределением и подготовкой кадров печати. 3. Отдел школ — возложив на него контроль за работой наркомпросов и руководство ими в области начальной, неполной средней и средней школ. В этом же отделе сосредоточить контроль за всей сетью вузов и втузов и руководство соответствующими органами наркоматов, контроль за учебниками и программами, за преподаванием в школах всех ступеней, подготовкой и распределенной кадров. 4. Отдел культурно-просветительной работы — возложив на него контроль за культурной работой профсоюзов (библиотеки, клубы, физкультура и проч.), культурно-просветительной работой в деревне (избы-читальни, колхозные клубы, библиотеки), за работой киноорганизаций, радиовещания и театров, за работой организаций писателей, художников, архитекторов и т. п. 5. Отдел науки, научно-технических изобретений и открытий — возложив на него контроль за работой научных учреждений, помощь изобретателям, наблюдение за их работой и руководство соответствующими организациями, а также научными обществами».