Загадка 37 года (сборник) - Юрий Мухин

«СТАЛИН:…Мы вступили в Лигу Наций вовсе не для игры, но мы понимаем, что сейчас Лига Наций не пользуется сколько-нибудь серьезным авторитетом, даже Парагвай над ней смеется. Лигу Наций надо укреплять, а для этого необходим пакт взаимной помощи.

ИДЕН: Я доложу о нашей беседе своему правительству, и я не сомневаюсь, что оно будет очень довольно, когда узнает о вашей готовности сотрудничать в системе коллективной безопасности в Европе и, может быть, в других местах».

Единственным итогом московских переговоров стало совместное коммюнике, в котором указывалось на заинтересованность обеих стран в укреплении европейской коллективной безопасности, на отсутствие противоречия интересов между обеими странами во всех основных вопросах международной политики, и на взаимопонимание того, что «целостность и преуспеяние каждой из них соответствует интересам другой». После возвращения в Лондон Идеен, однако, так и не смог переубедить других членов кабинета, не желавших, чтобы Великобритания участвовала в каких-либо европейских блоках. Но все же московские переговоры и позиция, занятая лордом-хранителем печати серьезнейшим образом повлияли на точку зрения Парижа.

12 апреля советские газеты опубликовали сообщение ТАСС о достижении между Францией и СССР соглашения по вопросу о конвенции безопасности. Две недели спустя, 2 мая, в Париже В.П. Потемкин и П. Лаваль подписали столь долгожданный для Кремля советско-французский договор о взаимопомощи. Его первая и вторая статьи зафиксировали то, чего столь настойчиво добивалось более года узкое руководство СССР: «Статья 1. В случае, если СССР или Франция явились бы предметом угрозы или опасности нападения со стороны какого-либо европейского государства, Франция и соответственно СССР обязуются приступить обоюдно к немедленной консультации в целях принятия мер для соблюдения постановления статьи 10 статута Лиги Наций. Статья 2. В случае, если… СССР или Франция явились бы, несмотря на искренние мирные намерения обеих стран, предметом невызванного нападения со стороны какого-либо европейского государства, Франция и взаимно СССР окажут друг другу немедленно помощь и поддержку». Под «каким-либо европейским государством», здесь, несомненно, подразумевалась нацистская Германия. А 16 мая аналогичный как по смыслу, так и по содержанию договор подписали в Праге С.С. Александровский, полпред СССР в Чехословакии, и Э. Бенеш, чехословацкий министр иностранных дел.

Часть 6. «Кремлевское дело»

Только теперь узкое руководство смогло позволить себе заняться и иными проблемами, первой из которых стало окончательное решение судьбы А.С. Енукидзе. Человека, демонстративно отвергшего новый курс Сталина, но, тем не менее, так и не подавшего в отставку со своего чрезвычайно важного и ответственного поста. В то время — одного из ключевых, ибо в подчинении Енукидзе, помимо аппарата высшего органа власти страны, находилась комендатура Кремля, обеспечивавшая безопасность правительственных учреждений Советского Союза и РСФСР: ЦИКа и ВЦИКа, обоих Совнаркомов, располагавшихся в Кремле. Вместе с тем не кто иной, как Енукидзе, еще и возглавлял ту службу, которая обеспечивала руководство питанием, автотранспортом (кремлевский гараж особого назначения), лечебным и санаторным обслуживанием.

«Дело Енукидзе», оно же — «Кремлевское дело» или, как его сразу же стали называть в НКВД и ЦК — дело «Клубок» началось с уведомления Сталина в начале января 1935 года одним из его ближайших родственников о существовании заговора во главе с Енукидзе и комендантом московского Кремля А.Р. Петерсоном с целью устранения узкого руководства.

Но формальное расследование этого дела началось с иного: с изучения сообщений о клевете на Сталина, прозвучавшей в разговорах уборщиц кремлевских зданий. A.M. Константинова, 23-летняя девушка, незадолго до того перебравшаяся из Подмосковья в столицу: «Товарищ Сталин хорошо ест, а работает мало. За него люди работают, потому он такой и толстый. Имеет себе всякую прислугу и всякие удовольствия». А.Е. Авдеева, 22-летняя девушка из подмосковной деревни: «Сталин убил свою жену. Он не русский, а армянин, очень злой и ни на кого не смотрит хорошим взглядом. А за ним-то все ухаживают. Один двери открывает, другой воды подает». Б.Я. Катынская, 22-летняя девушка: «Вот товарищ Сталин получает денег много, а нас обманывает, говорит, что он получает 200 рублей. Он сам себе хозяин, что хочет, то и делает. Может, он получает несколько тысяч, да разве узнаешь об этом?»

По данным, полученным секретно-политическим отделом (СПО) НКВД, эти разговоры велись незадолго до 7 ноября 1934 года. И практически сразу же о них узнало кремлевское начальство — осведомленными оказались и А.С. Енукидзе, и Р.А. Петерсон, не придавшие этим разговорам никакого значения. НКВД же не захотело пройти мимо того, что квалифицировалось Уголовным кодексом как государственное, контрреволюционное преступление — по статье 68 «пропаганда или агитация, содержащая призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти», влекущее «лишение свободы на срок не ниже шести месяцев».

20 января начальники СПО — Г.А. Молчанов и оперативного отдела — К.В. Паукер лично провели первые допросы чересчур болтливых кремлевских уборщиц. Разговоры последних были, по сути, проявлением тех настроений, которые оказались характерными для определенной социальной среды малограмотных, не имевших никакой профессии жителей деревни, не захотевших работать в колхозах и ушедших не заработки в Москву.

Поначалу Молчанов и Паукер, а затем Молчанов, заместитель начальника СПО Г.С. Люшков, начальник 2-го отделения СПО М.А. Каган (пожалуй, ключевая фигура следствия по «Кремлевскому делу») и его заместитель С.М. Сидоров преследовали лишь одну цель: стремление установить источник клеветнических слухов. Однако уже 27 января 1935 года следствие вышло на Б.Н. Розенфельда, племянника Каменева, работавшего вне Кремля — инженером московской ТЭЦ, а четырьмя днями позже еще и на А.И. Синелобова, порученца коменданта Кремля. Их арестовали, и вскоре допросы Розенфельда позволили следователям получить показания на его отца, Н.Б. Розенфелъда, иллюстратора по договору издательства «ACADEMIA», которое возглавлял по совместительству брат последнего, Л.Б. Каменев; на мать Розенфельда, Н.А. Розенфельд (урожденную княжну Бебутову!), длительное время работавшую в правительственной библиотеке Кремля, а через последнюю — на ее коллег, на тех, кто и дал решающие показания — на Е.К. Муханову и Е.Ю. Раевскую (еще одну урожденную княжну, Урусову).

Показания Синелобова послужили основанием для новых арестов: помощника коменданта Кремля В.Г. Дорошина, начальника спецохраны и помощника Петерсона И.Е. Павлова, коменданта Большого кремлевского дворца Н.П. Лукьянова, начальника административно-хозяйственного управления КК П.Ф. Полякова, и одновременно, его сестры, К.И. Синелобовой, служившей в правительственной библиотеке.

Теперь начальство СПО имело все основания для того чтобы говорить о «Кремлевском деле», — правда, поначалу подследственных удалось уличить только в антисоветских разговорах и в распространении клеветнических слухов. В первых числах февраля удалось установить один из источников этих слухов. Дорошин признал: «Петерсон собрал группу товарищей и заявил, что Аллилуева умерла неестественной смертью».

Другой темой антисоветских разговоров среди сотрудников правительственной библиотеки и комсостава КК (Кремлевской комендатуры) стало более свежее событие, убийство Кирова. Как было установлено признаниями допрашиваемых, бытовавшая в их среде версия резко отличалась от официальной: мол, Сталин в убийстве Кирова обвинил Зиновьева и Каменева из-за политического соперничества, из-за того, что «Ленин ценил Зиновьева и Каменева как своих ближайших соратников» (Дорошин).

Третьей темой явилось обсуждение того, что следователи называли «так называемым завещанием Ленина»: комментирование этих широко распространенных в среде комсостава КК работ Владимира Ильича в троцкистском духе, то есть с акцентированием критики Сталина.

Кроме того, в речах кремлевских служащих звучала и тема о переработке Конституции. Павлов показал, что помощник коменданта Кремля по политической части Кононович в беседе с Дорониным «заявил, что это решение является следствием нажима буржуазных государств на Советский Союз».

Весьма возможно, что «Кремлевское дело» завершилось бы осуждением на небольшие, «не меньше шести месяцев», сроки заключения десятка-другого сознавшихся клеветников. Оно закончилось бы, скорее всего, именно так, если бы однажды не проговорился все тот же Дорошин. 7 февраля 1935 года, отвечая на вопрос следователей Молчанова и Кагана, Дорошин обмолвился: «Секретные данные расшифровывались… Я знал «список 17-ти» (члены Политбюро партии, руководящие партийно-советские работники) в связи с занимаемой должностью, но неправильная система в использовании этого списка привела к тому, что из секретного он превратился в несекретный. По моим подсчетам этот список расшифрован перед 8-ю ротами красноармейцев-курсантов кремлевского гарнизона».