Дневники голодной акулы - Стивен Холл

— Эй!

— Да? — сказал я.

Скаут со скатанным спальником под мышкой обогнула останки костра. Она расчистила место, чтобы лечь рядом со мной.

— Как самочувствие?

— Мне холодно, — сказала она. — Ты не против?

— Конечно, нет. Мне и самому холодно.

Лежа на боку, она обхватила меня рукой, натягивая свой расстегнутый спальник поверх нас обоих, словно стеганое одеяло. Она еще немного поерзала, устраиваясь головой у меня на груди.

— Это стандартная внепространственная процедура.

— Ясно.

Теперь, когда она прижималась ухом к моей грудной клетке, я был уверен, что стук моего сердца звучит для нее так же громко, как для меня самого.

— Так и есть.

— Я же не спорю. — Выпростав руку из своего спальника, я обнял ее за плечи. — Вот. Кажется, так я лучше понимаю эту самую процедуру.

Я почувствовал, как сквозь ее тело пробежала легкая дрожь смеха.

— Похоже, да.

Через несколько секунд касаний кончиками пальцев и оглушительного сердцебиения она тихо произнесла:

— Можно, я кое-что тебе скажу?

— Да, конечно.

— Вообще-то это совет. Я смущаюсь, поэтому шепну тебе на ухо, — Скаут вытянулась и заерзала, пододвигаясь к моему уху и таща за собой край спальника. — Вот так. — Крошечные, микроскопические отзвуки, слетающие с ее губ, вились вокруг произносимых шепотом слов. — Тебе следует знать, что, если девушка раздевается перед парнем, это обычно что-то означает.

Кто-то обронил мне на грудь ящик с петардами. Они взвились кверху и осыпались разноцветными сполохами.

— Да ну?

— Ну да.

Ее губы прижались к моему уху в легчайшем из поцелуев. У меня отвисла челюсть. Скаут посмотрела на меня.

— Урм… — прошептала она.

Я поцеловал ее.

22

Тетрисовская брешь в кирпичной стене

Открыв глаза, я увидел, что через потолок склада бьют солнечные лучи. Воздух покалывал холодом, но небо было синим и чистым.

Скаут, одетая в свои камуфляжные штаны и мой огромный для нее голубой джемпер, раздувала костер.

Я думал о том, каково было осязать пальцами ее кожу, о ее боках и бедрах. О том, как ее влажные черные волосы падали ей на лоб, щеки и нос, о ее дыхании, о звуках, которые она производила губами, сдувая прядь с глаз. Эти мысли кололи меня горячими иглами.

— Уже почти полдень, — сказала она, заметив, что я ворочаюсь.

Ерзая под обоими нашими спальниками, я привел себя в сидячее положение.

— Спасибо, что дала поваляться.

— По-моему, это было необходимо.

Выстроив новый вигвам из дерева и бумаги, Скаут дула в самую сердцевину присыпанных белым пеплом углей. Некоторое время я за ней наблюдал.

— Итак, — сказал я, — что теперь?

— Ну а вот это зависит от того, о чем ты говоришь. Если ты спрашиваешь о нашем путешествии, то мы потеряли добрых четыре часа, но все же можем управиться, если как следует поднажмем.

— О чем я говорю? О чем… — Я снова повалился навзничь. — Ну, о том… Как тебе было?

— Ты имеешь в виду ночью?

— Да.

— В смысле — что мы с тобой переспали?

— Ну да.

— Хм…

— Хм?

Что, черт возьми, означает это самое «хм»?

Некоторое время Скаут возилась со своим костром, словно хирург над пациентом. Я пытался придумать, как возобновить разговор, когда заметил, что она краснеет. Скаут и в самом деле краснела.

— Когда я была маленькой…

Я поднял взгляд. Скаут сильно подула на угли, поворошила оперяющийся огонь палкой.

— Когда я была маленькой, лет семи или восьми, я очень сильно хотела одну игрушку. Вообще-то это была такая научная игра…

— Научная игра?

— Перестань, Сандерсон. — Еще одно колдовское движение над огнем. — Так или иначе, я все выяснила, и получилось, что если бы я смогла копить свои карманные деньги на протяжении шести недель, то мне их хватило бы. Но когда ты ребенок и по-настоящему чего-то хочешь, хочешь очень-очень сильно, так хочешь, что не можешь как следует ни спать, ни есть, то шесть недель равны вечности. Так что я ее украла.

— И тебя поймали?

— Нет, но мне было ужасно стыдно, что я украла эту игрушку, и я потеряла к ней интерес. Она не доставила мне ни секунды радости, ничего не было, кроме чувства вины. В конце концов я бросила ее в речку, с моста.

Я улыбнулся.

— И это я слышу от девушки, которая коллекционирует ноутбуки?

— Дело в том, что… пойми, это вроде притчи, да? Я пытаюсь сказать, что не делаю чего-то, если на следующий день придется почувствовать себя полным дерьмом.

Я подумал над ее словами.

— Ты хочешь сказать, что я не полечу с моста?

— Ты не полетишь с моста. — Скаут робко улыбнулась. — Если только я сама не полечу…

— Скаут, ты никогда не полетишь с моста.

Что-то в интонации, с какой я это сказал, вынудило ее оставить костер в покое и повернуться, чтобы пристально на меня посмотреть. Из-за этого у меня возникло чувство, что я и сам внимательно себя разглядываю.

— Никогда?

— Никогда.

— Откуда ты знаешь?

Что-то меня подбивало — скажи ей. Скажи, что почувствовал, когда впервые ее увидел, скажи о татуировке на ее большом пальце, о том, как твои руки в точности знали, когда и где к ней прикасаться, как вам обоим удалось с самого первого раза так приладиться друг к другу. Она должна думать о том же. Прямо сейчас она сама об этом думает: это, мол, словно бы… «Стоп, — сказал я себе, — не сегодня».

— Я это просто чувствую, — сказал я.

Она прикинула мои слова на вес.

— Ты это просто чувствуешь? Ты знаешь это в своем сердце? Вроде этого?

Она пыталась дразниться, но позади иронии так и выпирало любопытство, вопрос был слишком честным, и его честность сводила шутливость на нет.

— Да, в самом деле, — сказал я. — Очень даже похоже.

Скаут кивнула, как кивают друг другу шахматисты.

— Хороший ответ.

— Слушай, глупо с моей стороны об этом спрашивать, но — у тебя нет такого же чувства?

Она снова принялась ворошить свой огненный вигвам.

— Господи, — сказала она в него. — Он тоже хочет сделаться одним из нас.

Она метнула в меня этой своей острой улыбочкой, меж тем как из костра начали разматываться первые клубы дыма.

Двадцатью минутами позже, после черного кофе и хлеба, а также банки тунца для Иэна, мы почти упаковали свой лагерь.

— Скаут, когда ты говорила, что не бросишь меня с моста, — ты говорила всерьез?

— Да.

— Без обмана?

Она посмотрела на меня, прежде чем надеть свой рюкзак.

— Да, — сказала она. — Без обмана.