Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

Там, где должна быть только мертвая земля.

Каютас обернулся к сестре, которая вслед за ним посмотрела вдаль на необъяснимое сияние. Остальные сопровождающие кортеж тоже заметили его, но их тревожные крики не были слышны в звенящем реве.

Серве хватило лишь одного взгляда на уста брата, чтобы понять, ведь они были детьми дуниан.

Она шагнула вверх вместе с ближайшими сестрами.

Пахло палеными змеями.

Сорвил видел, как облака закручиваются в бескрайние косматые диски, пронизанные вспышками внутри и снаружи. А под ногами кружилась земля, видная до мельчайших подробностей, усеянная тысячами тысяч смертельных схваток. Люди, закованные в броню, с криками рубились с несметными полчищами шранков, которые умирали в корчах и судорогах, и на их место прибывали новые. А в воздухе парили женщины, сваяльские колдуньи с длинными шлейфами, распевающие невообразимые песни, которые накаляли все вокруг до белого сияния.

И вдруг что-то подняло Сорвила высоко в воздух, и он дернулся, пытаясь рассмотреть, что…

Богиня держала его в руках и пронесла, как ребенка, через преисподнюю.

– Мама? – ахнул он, имея в виду не ту женщину, что родила его, а божество.

Ятвер… Праматерь Родящих, которая приговорила его к убийству самого смертоносного человека, чтобы пройтись потом по опаленной войной земле.

– Нет, – ответили величественные уста.

Казалось чудом, что она слышит его, настолько оглушительный шум стоял внизу. Рев, исполненный такого буйства, что, казалось, сам воздух сочится кровью.

– Хуже.

– Ты… – ахнул он, узнав женщину под сверкающей вуалью ее красоты.

– Я, – ответила Анасуримбор Серва, улыбаясь с несравненной жестокостью. – Сколько сотен должно умереть ради твоего спасения?

– Брось меня, – прохрипел он.

Она отпрянула от его взгляда, исполненного бешеной яростью, всмотрелась во всепоглощающую тьму, нахмурившись, словно наконец поняла, что держит в своих магических объятиях короля. Сквозь завесы горького дыма он ощущал волны запаха, исходящего от нее: мирру славы и вседозволенности и соленый запах напряжения.

Отпусти меня.

Глава 8

Западное Трехморье

Сложность порождает неясность, которая открывает широкий простор предубеждению и скупости. Осложнение не столько берет верх над людьми, сколько вооружает фантазией.

Поздняя весна, Новой Империи Год 20-й (4132 Год Бивня),

Нансурия, к югу от Момемна

В Гиельгате на него напали двое грабителей, и Воин Доброй Удачи наблюдал, как пьяные, доведенные до отчаяния люди схватились с человеком, который был их погибелью. Они вышли, пошатываясь, из темных закоулков, от их криков прохожие понижали голос до шепота, боясь быть услышанными. И они ползли по булыжникам и нечистотам, мертвый и умирающий, один вялый, другой порывистый. Он вытер об умершего свою селеукаранскую саблю и успел поднять ее, чтобы отразить их бешеную атаку. Потом перешагнул через споткнувшегося и занес саблю, встречая панический удар второго… от которого на отточенном лезвии кривой сабли осталась зазубрина – тонкая, как кожица на веке.

От этой трещинки сабля сломается, и тогда можно будет вонзить сломанное лезвие в сердце аспект-императора. Он даже чувствовал, как кровь стекает по пальцам, когда удалялся в полный опасностей темный закоулок.

Нечистая кровь. Дурная без всякого сравнения.

Никто не заметил его в окружающей сутолоке и смятении. Он видел себя со стороны, незаметно проскальзывающего сквозь толпы зевак – даже в такие беззаконные времена убийство двух человек – не пустяк. Он шел по лабиринту древних, убогих улочек Гиельгата. Одна из нищенок, когда он прошел мимо суконной мастерской, крикнула:

– Эй, ты! Ты!

Миллион раз он видел эту тоску по радости в глазах нищих монашек.

На землях, по которым он потом прошел, следуя за самим собой, плантации, где трудились рабы, расширились, порядки ужесточились. Он видел себя настолько истощенным, что пришлось прислониться к ограде, чтобы погладить окровавленными руками метелки проса и пшеницы. И Богиня с милостью наблюдала за ним целые века, и это было хорошо.

Он проходил мимо телящейся коровы и опускался на колени, чтобы посмотреть на воплощение своей Матери. Проводил пальцами по последу и мазал кровью мочки своих ушей.

Он находил сбежавшего из дому ребенка, который прятался в заросшей канаве, видел себя, отдающего ему последнюю еду.

– Нет большего Дара, – слышал он свой голос, которому внимали широко раскрытые карие глаза, – чем отдавать до самой смерти.

И он гладил темную от загара щеку, которая была также черепом, гниющим среди сорной травы.

Он видел аиста, парящего в невидимых воздушных потоках высоко в небе.

И он вечно шел по следу человека, идущего впереди, и вел того, кто шагал сзади. Он видел его очертания, черные в сиянии солнца, размытые над возделанными холмами, а когда оборачивался, за спиной темнела его фигура.

И, ступая по его следам, он шел по его пути, в поисках того, что уже прекратило существование со смертью Лжепророка.

Он шагал, пока, наконец, не остановился на возвышении, и впервые вгляделся в стены и улицы, которые видел столько раз.

Момемн. Родной город. Великая столица Новой Империи.

Он видел все закоулки, по которым никогда не проходил. Видел Храм Ксотеи со знаменитыми куполами, слышал мятежные крики, от которых дрожали камни. Видел Дворцовую территорию вдоль стен, выходящих к морю, подернутые дымкой, заброшенные кампусы. Видел сложное строение и мраморную красоту Андиаминских Высот, и взгляд его блуждал, пока не наткнулся на веранду позади тронного зала аспект-императора…

Где в лучах заходящего Дара Ятвер стояла Святейшая императрица.

Момемн

– Почему матери трудно смотреть на ребенка, который так любит себя? – спросил Инрилатас из тени. И выдохнул с едва сдерживаемым трепетом удовольствия. – Ласкает себя?

Солнечный свет струился сквозь единственное окошко кельи, веером лучей освещая поверхности в дымчатом сумраке. Эсменет видела абрис волос, левого плеча и руки сына. Скорее, ее пугали размышления о мастурбации, а не наблюдение самого акта.

Она посмотрела на него бесстрастным материнским взглядом. Возможно, причина в блудливом прошлом, или он просто изводит ее своими выходками; в любом случае ее это не волнует. Инрилатас уже ничем не может шокировать или смутить Эсменет.

Для нее поставили дубовый стул с затейливой резьбой и подушками, постелили коврик на полу. Рабы-телохранители в белых одеждах встали по бокам, держа в руках плетеные щиты, готовые в любую минуту заслонить императрицу, если сын вздумает кидаться в нее фекалиями или еще от какой-нибудь его блажи. Такое уже случалось. После этого цепи натянут так, что тело сына прижмется к стене, а слуги отмоют пол. Однажды ему удалось сделать нож из ткани своей туники, пропитанной спермой, которым он убил одного из слуг.

– Я хочу, чтобы к тебе пришел Майтанет.

Она чувствовала, как он вглядывается ей в лицо, прощупывает, познает. Со всеми детьми от Келлхуса она испытывала некое чувство разоблачения, но с каждым по-разному. Каютас просто отражал ее несоответствие, это можно было с легкостью отбросить или забыть. Серва доводила ее до бешенства, поскольку сознательно причиняла матери боль, а потом спокойно, равнодушно наблюдала за ней. С Телиопой они много времени проводили вместе и наладили отношения, когда дочь научилась подстраиваться под желания матери.

Но с Инрилатасом все казалось гораздо глубже, навязчивей, как-то…

Она чувствовала себя так же, как под взглядом супруга, только без ощущения… уступки.

– Святейшего дядю, – произнес он.

– Да…

– Знаешь, а от тебя исходит запах, – перебил он. – Запах страха.

– Да, – ответила она, глубоко вздохнув. – Знаю.

Келлхус когда-то говорил ей, что Инрилатас взял абсолютно поровну от родителей: интеллект отца и сердце матери.

«Дуниане не в состоянии управлять страстями, – объяснил он, – они просто разрушают их. Но мой интеллект не настолько могуч, чтобы обуздать твое сердце. Представь, можно ли удержать льва на веревке?»

– Да… Знаю, Инрилатас.

Какая сила может помочь матери взять верх над сыном? Она видела, как Инрилатас доводил до слез и ярости генералов, людей жестких, несгибаемых, а со всеми своими колкостями в ее адрес, всеми истинами он добился только того, что ее жалость к нему возросла. И это, похоже, разжигало в нем тоску, отчего он и вел себя вызывающе, стараясь покорить некую вершину. Под спутанным клубком своего безумия он оставался всего лишь измученным маленьким мальчиком.

И как же трудно было изображать Бога на глазах у матери, убитой горем.

Инрилатас фыркнул. Потом выпустил газы. Эсменет старалась не замечать пятна спермы на залитом солнцем полу в нескольких шагах от своих ног.