Бог Монстров - Кери Лэйк

верх, я запихиваю жирное мясо в рот. Я должна подавить стон, проглотив это.

— Все это время держал его засунутым в нижнее белье.

Я бросаю на него ответный взгляд, зная, что он прячет улыбку, возвращаясь на свой путь вслед за Юмой.

— Я очень надеюсь, что ты шутишь.

— Или что, Вайпер? Ты выцарапаешь мои глазные яблоки и скормишь их стервятникам?

Я могла бы сказать ему, что из его глаз получился бы лучший пир, чем из других шариков на его теле, но это было бы не по-женски. Кроме того, он, вероятно, пустился бы наутек, если бы я это сделала, и я осталась бы ковылять в одиночестве.

— С каких это пор ты стал таким язвительным?

— С тех пор, как ты проснулась и решила сегодня быть занозой в моей заднице.

— Ну, я надеюсь, ты упаковал свой любимый крем от геморроя, потому что я не собираюсь в ближайшее время держать рот на замке. Кстати, спасибо за мясо. Мудак.

Он бросает еще один быстрый взгляд через плечо.

— Я пошутил. Не за что.

Лес выходит на поляну, неухоженный двор со сломанным забором и проволочной сеткой, которую

собака перепрыгивает. За ней стоит бревенчатая хижина, слегка обветшалая от времени, но достаточно прочная, чтобы продолжать стоять.

Титус замедляет шаги, осматривая место по мере нашего приближения.

Жизнь за пределами Шолена совсем другая.

Здесь дома — честная игра для всех, тогда как дома у каждого из нас есть свое место. Наши собственные дворы и имущество. Когда кто-то нарушает границы, это повод обратиться к Посредникам, миротворцам в нашем сообществе. Здесь некого искать. Некого удерживать других от захвата.

И никто не может помешать человеку стрелять в нас в целях самообороны.

Вытащив нож, Титус поднимается по лестнице на переднее крыльцо, следуя за Юмой, которая уже исчезла в доме. Он толкает меня локтем в сторону, к бревенчатой стене, и кладет руку мне на живот, выглядывая из-за двери.

Знак, вырезанный на стене дома, отвлекает мое внимание от его руки на мне и от того, как его пальцы обвиваются вокруг моей талии в собственническом захвате. Странный символ из пересекающихся кругов и линий, на который Титус, кажется, тоже обращает внимание, когда проводит по нему большим пальцем.

Приложив палец к губам, он сигнализирует о тишине, и как только ему кажется, что это достаточно безопасно, он заходит внутрь.

Его прикосновение все еще остается на моем животе, и я следую за ним.

Интерьер на удивление просторный и, несмотря на грязь, паутину и разбросанные бумаги, ухоженный, как будто в нем еще никто не рылся. Открытое пространство, должно быть, было гостиной, учитывая диван, маленький стул, стол и коврик из медвежьей шкуры перед камином. Пока я оглядываю комнату, Титус исчезает в задней части, как будто все еще ищет возможную угрозу внутри. Похоже, что в этом месте какое-то время никто не жил, но оно и не совсем заброшено, что я обнаруживаю, когда открываю шкафы и нахожу консервные банки с едой. Полный ассортимент.

Хватая две банки тушенки с говядиной, я улыбаюсь перспективе что-нибудь съесть, несмотря на то, что умираю с голоду.

Тяжелый удар эхом разносится по дому, и я вздрагиваю, роняя одну из банок на пол, чуть не задев палец ноги.

Я направляюсь к комнатам, куда отважился уйти Титус, и нахожу его в одной из них в самой задней части дома. На кровати распростерто тело скелета, почерневшее от разложения.

На нем нет следов или каких-либо указаний на то, что он умер от насилия или травмы. Возможно, только от старости.

Или одиночество.

— Он заперся в комнате. Я предполагаю, чтобы собака его не съела. Титус протягивает мне лист бумаги, на котором выцветшими чернилами нацарапана записка.

— Я не могу это прочесть.

Я мгновение изучаю слова на странице, едва в состоянии разобрать несколько, которые в контексте передают суть послания.

— Здесь говорится всем путешественникам: чувствуйте себя как дома. Благослови Бог.

Принято. Я положил записку на кровать рядом с останками мужчины.

— Я удивлена, что никто из людей из улья, которых мы видели там, не нашел это место.

— Они держались подальше.

— Почему?

— Он проклят. Это символ, вырезанный на дереве перед входом.

— Это не имеет смысла. Он приглашает путешественников в дом, который, по его мнению, проклят?

Он роется в ящике ночного столика, где лежит только Библия.

— Он не вырезал этот символ. Если мне нужно было угадать, кто-то нашел это место, захотел предъявить на него права, поэтому они сделали это, чтобы держать других подальше.

— Тогда они могут вернуться.

— Если только они не были убиты. В любом случае, мы останемся здесь. Он засовывает нож в карман и набрасывает края постельного белья на разлагающееся тело.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь сжечь, а затем похоронить его. Или ты надеялся обняться с ним сегодня вечером?

— Если бы я хотела обнять труп, я бы свернулся калачиком рядом с тобой прошлой ночью.

Фыркнув, Титус с легкостью поднимает тело с кровати.

— Думаю, тебе нужно найти какую-нибудь еду, чтобы набить свой рот, Вайпер.

— Так уж получилось, что у меня уже есть. Я поднимаю единственную банку консерв, которую не уронила.

— Я приготовлю завтрак.

Мышь пробегает по полу, и я отскакиваю назад, чуть не роняя вторую банку.

— В этом доме много еды.

— Я скорее умру с голоду, чем съем грязную мышь.

Перекинув труп через плечо, он останавливается рядом со мной и бросает взгляд на банку и обратно.

— Как ты думаешь, из чего сделаны мясные консервы?

Я хмурюсь, глядя на выцветшую картинку с красными кусочками на этикетке банки, и провожаю его взглядом, когда он выходит из комнаты с телом.

— Это не мышиное мясо, — бормочу я.

Несмотря на голод, я игнорирую свой урчащий желудок, чтобы исследовать соседнюю комнату, которая немного меньше. На стенах в ней висят картины. Одна из них — белая лошадь на сером фоне, под которой написаны Deftones. Другая — очертания человека с поднятым кулаком и яростью против машины. На комоде рядом с деревянной кроватью стоит выцветшая фотография в рамке. Мальчик, которому на вид не больше тринадцати, держит рыбу на леске рядом с ручьем, где мы с Титом остановились за водой. Рядом с ним мужчина постарше склоняется к нему, обнимая его за плечи. Подтянутый, мускулистый мужчина, возможно, размером с Титуса, который гордо улыбается. И Юма гораздо меньшего размера, с оттопыренным языком.

Я поднимаю взгляд к окну напротив меня, за которым Титус вонзает лопату в землю рядом с двумя подпертыми крестами, где, как я предполагаю, похоронен сын этого человека и, возможно, его жена.

Холмы заросли травой.

В этом месте ощущается безвременье. Как будто оно оставалось нетронутым долгое время после Драги.

Дальнейшие блуждания приводят меня на кухню, и я