Изяслав - Алексей Разин

Изяславу стало тоскливо, тошно. Заметались мысли: "Зачем рабу рабыня? А я разве раб? Но и не вольный. Вольный сам дорогу выбирает..."

Он почти забыл о Селии. Но она напомнила о себе. Отрок выдернул руку.

- Прощай. Дарую волю.

Бросил купчую грамоту у самых её колен и быстро пошёл, почти побежал, чтобы не слышать её зова.

Селия так и осталась стоять на коленях, пока наконец не поняла, что он не вернётся. С трудом встала, побрела по дороге. В рабстве с ней случилось самое страшное - тоска по свободе угасла. Теперь свобода в чужом краю страшила Селию больше, чем рабство. Она шла назад к пристани. А за ней в клубах пыли бродяга ветер гнал купчую грамоту.

Глава XVI

ВОССТАНИЕ

1

В то лето Киев напоминал вулкан, который уже начал выбрасывать из своих недр камни. Бояре, отроки, тиуны, опасаясь дубин и камней, ходили по городу в стальных шлемах и кольчугах.

Особенно бурлило Подолие. То тут, то там собирались кучки людей, кричали, гневно жестикулировали, потрясали тяжёлыми палками-хлудами.

Каждый день на Житнем торжище распространялись слухи о бесчинствах половцев, гуляющих по Русской земле. Славята сказал своим кожемякам:

- Пора творить вече!

И только сказал, как услышал грозный набат. То, опередив кожемяк, ударили в било градоделы. Не для того они возводили прекрасные храмы и строили города, чтобы их разрушали дикие половцы.

Звон разнёсся по всему Подолию, созывая на Житнее торжище оружейников, усмошвецов, кричников, гончаров, кожемяк, седельников и прочих многочисленных умельцев. И Михаил Молот, глядя на тысячи людей, спешащих туда же, куда и он, опьянел от сознания силы и, растянув в улыбке рот до ушей, сказал Верникраю:

- Слезем с печи да покажем себя на вече!

Многотысячная толпа собралась на Житнем торжище. Чей-то въедливый голос спрашивал:

- Если князь не может землю охранить, на што он надобен?

Ему отвечал Гром, взобравшись на сооружённый помост:

- Князю и боярам мы платили дань исправно, кормили, поили, чтобы они охороняли нас, чтобы исполняли свою ратную работу. А они с Летского поля сами убегли, нас бросили. Теперь степнякам привольно гулять по нашей земле. Жён и детей угоняют в полон, жгут селения. Того и гляди - сюда нагрянут. А кто в ответе? Князь Изяслав Ярославич, ибо он - голова людям. А коли рукам да ногам плохо, пусть голова и отвечает!

- Гнать его! Сменить! - слышались крики.

- Святослава над собой поставить! Святослава Черниговского! Он поведёт на половцев!

- Всеслав Полоцкий обещал выгоды нам дать!

Все голоса перекрыл бас Славяты:

- Не главное то - добрый князь или худой. Где люди разумны, там и властитель хорош. А где люди шеи под хомут нагнули, и добрый князь иродом станет!

Но снова в толпе послышались крики:

- Битый князь нам не надобен! А Святослав был с Изяславом на Летском поле! Всеслава на княжий стол посадить! Он мудр и смел, степняков прогонит!

Это кричали полоцкие воины и наученные своими господами челядины боярские. Им начал вторить кое-кто из ремесленников.

На помост вскочил маленький сухонький человечек в монашеской ризе и замахал руками, требуя, чтобы толпа его выслушала. Это был книголюб, списчик Иннокентий:

- Летопись говорит: не от поганых зло на землю идёт, но от властителей, которых обуял диавол. Слушайте слова недостойного раба Божия грешника Иннокентия. Люди! Испокон веков диавол вселяется во властителей, и тогда они распрями страны рушат. Когда прославленный Цезарь захотел власти в Риме, взял он в своё войско не только римлян, но и галлов, которых перед тем покорил. Это войско повёл он на другого римского воеводу, Помпея. Римлян убивали тысячами на одной и другой стороне, а добыча досталась Цезарю. Затем снова римляне убивали римлян, добывая победу императору Октавиану. И так пошло без конца, пока к границам Рима не придвинулись варвары. Но и тогда властители не одумались. Один римский властитель звал варваров против другого римского властителя. Римлян убивали теперь и римляне и варвары, пока наконец варвары не разрушили Рим. А и наши властители не умеют совладать с диаволом. В лето шесть тысяч четыреста пятьдесят третье[102] жена князя Игоря, Ольга[103], мстила за мужа своего, древлянами убиенного, ибо не по правде дани захотел. Ольга обманом опоила древлян и приказала дружине рубить их, как рубили римляне братьев своих, чтобы добыть власть царёвой наложнице. Иссекли древлян пять тысяч. А древляне разве не русичи, не братья кровные?

Толпа ответила глухим гулом. Иннокентий продолжал:

- Сказано мудрыми: "Нет тяжче Божьей кары, чем жена-властительница". Ну да баба и бес - один у них вес. Но ведь и мужи не лучше. В лето шесть тысяч четыреста восемьдесят пятое пошёл Ярополк походом на брата своего Олега в деревскую землю и наполнил трупами ров у града Вручий[104]. А ещё через три года пошёл Владимир на Ярополка и сотворил сечу между новгородцами и киевлянами. И сотворил голод во граде Родня.

Каждое новое напоминание о распрях из-за власти, от которых напрасно гибли тысячи людей, толпа сопровождала словно бы тяжким эхом.

Толпа была накалена до предела. Люди били себя кулаками в грудь, размахивали хлудами и дубинами. Некоторые привязывали к палкам ножи, ещё не зная, что надо делать, но уже чувствуя, что так дальше не может продолжаться. В толпе шныряли полоцкие лазутчики. Для них сейчас было подходящее время. Один из воинов Стефана завопил, что половцы находятся в тридцати - сорока перестрелах от Киева. Это было последней каплей.

- Идём к князю! Пусть даёт коней и оружие!

- Сами побьём поганых, битый князь нам не надобен!

- Святослав Черниговский поведёт нас!

- Покличем в князья Всеслава Полоцкого! Был бы он с Изяславом, такого бы не случилось!

- Воеводу Коснячко - на расправу!

Толпа, вбирая в себя новые ручьи людей, хлынула в гору, ко двору воеводы Коснячко.

- На Коснячке вина за поражение. Он нам ответит. Он поганых на Русь пустил!

Но старший воевода, предупреждённый о вече, скрылся. Толпа в щепки разнесла ограду его двора и направилась на подворье умершего Брячеслава Изяславича.

Тут начали советоваться, что делать дальше. Одни хотели сначала идти к князю, требовать оружия и конец для битвы с половцами. Они называли своим воеводой Славяту. Другие кричали, что надо снаряжать гонцов в Чернигов к Святославу. Полочане же старались кричать громче всех, что в первую очередь надо освободить из поруба Всеслава и провозгласить его киевским князем.

Толпа разделилась. Один её рукав, к которому присоединились некоторые бояре и отроки, понёсся к порубу, где был заключён полоцкий князь. Большая часть устремилась к княжьему дворцу. Впереди быстро шагал Славята...

2

Сквозь толпу к Славяте пробрался Изяслав. Ему казалось, что староста увидит его в кожемякской одежде, обрадуется и воскликнет: "А я ли не говорил - Пустодвор от нас ушёл, к нам вернётся!" И все наперебой начнут сочувственно расспрашивать бывшего воина.

Взгляд Славяты остановился на отроке и помрачнел. Кожемяка схватил его за руку, заставил идти между собой и Верникраем, спросил:

- Зачем прибег? Князь подослал?

Изяслав вздрогнул, повернул бледное лицо к Верникраю, словно ища поддержки. Тот отвёл взгляд:

- Тяжко тебе. Знаю. А только довериться такому, как ты, не можем. Кривое веретено не надёжа.

- От своих ушёл, а бояре не приняли, - проговорил Славята. - В дебрях среди зверей и то один ряд установлен: волк среди волков живёт, лиса среди лисиц, заяц среди зайцев. А каково зайцу среди волков, а волку среди лисиц? Понял? Вот откуда мука твоя. У каждого среди людей - одно место, под каждого одно заветное седло подогнано. Найди его - с коня не свалишься...

Изяслав смотрел на него, ожидал: может, "кожемякский князь" смягчится. Но Славята отвечал за успех дела перед кожемяками, а в Изяславе не был уверен.

- Прощай, - не взглянув на отрока, сказал Славята. - Приходи после, когда буря утихнет.

Изяслав поспешно выбрался из толпы, быстро зашагал по кривым улицам. Одно чувство сжимало сердце - обида. Как же это получилось, что он изгнан, что никому не нужен? Почему остался одиноким, без друзей, родных, подруги, без места среди людей? Одни погибли в битвах, других он сам оттолкнул от себя, третьи, как Верникрай, отреклись от него. Будь проклято солнце, и небо, и жизнь - жизнь бездомного пса! Он зашагал ещё быстрее, он почти бежал. Почему одни имеют всё, а у других - только мука одиночества? О милосердный Боже! Мы родимся для могилы - из земли и для земли. Мы живём в непотребстве, болезнях и горестях. Так почему это медленное умирание называют жизнью?