Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

– Папа уж нашел бы выход!

А какой тут можно было найти выход? По всей стране монтажные управления схлопывались одно за другим. Сначала шла стадия укрупнения. Наемные менеджеры, не нюхавшие производства, так и рвались это производство «оптимизировать» – лукавое чиновничье слово означало «быстрая прибыль важнее отдаленного будущего». Уверяли, что никто ничего не потеряет: вы, уважаемые, получите статус филиала, просто другая вывеска, а работать будете, как раньше. Хрен там – как раньше. Все понимали: лишают тебя самостоятельности – все, трындец. Нет ничего проще, чем закрыть филиал. Егор крутился как мог, лез во все тендеры, посылал своих парней повсюду, даже под Магадан, если там находился выгодный заказ. Так ведь и не хотели ехать еще! Конечно, каждому приятнее работать дома. А что дома делать – пол в цеху подметать? Если б в это время строительство четвертого энергоблока БАЭС не дошло наконец до стадии монтажа – не миновать им закрытия.

Очень хотелось пожаловаться отцу, как он задолбался. Сказать: «Знаешь, меня жизнь к такому не готовила». Не готовила, что крупный заказчик объявит себя банкротом. Что завод-изготовитель, поставщик важнейшего оборудования, не пройдет через сито обязательных конкурсных процедур. Что прокатится волна увольнений – и, поскольку кадровики уволятся первыми, он, Егор, будет набирать новый персонал буквально на «Авито». Что миляевский отпрыск прямо к нему в кабинет приведет беременную жену: смотри, сукин сын, кому ты денег не платишь!

Витька тогда орал, наскакивал на Егора, брызгал слюной. А тихая его Света, с большим животом и ненормально огромными сиськами, мостилась на стуле – как-то неловко, боком, вцепившись в края сиденья. Когда Егор оторвал от ее сисек упорно магнитившийся к ним взгляд, то увидел, что под стулом этим мокро. Остолбенел, конечно. А потом – очень, очень спокойно – сказал Витьке: «Заткнись и звони в скорую. Я, конечно, понимаю, что сын у тебя тоже будет монтажник, но это не значит, что рожать его надо прямо тут».

Зарплаты он и сам не видел полгода. С Маринкой тогда чуть не развелись. Не потому, что она какая-то там стерва и ей только деньги подавай, просто любая баба осатанеет, если ей придется штопать капроновые колготки.

Хотелось, хотелось выговориться. Но он не мог. Жаловаться в их семье было не принято. Орать, руками махать, занавески задергивать, из дома, хлопнув дверью, уходить – это да, это пожалуйста, это сколько угодно. Нервы на катушку наматывать, жилы рвать… Но не жаловаться.

Он опять поднял бутылку – не «Мартель», конечно, но тоже хороший коньяк. Заходящее солнце разбухло, порыжело, и воздух стал тоже рыжим, грустным. Потянуло наконец прохладой. Тонко запели комары. Слышно было, как шелестят березы и служитель ширкает метлой по и без того чистым дорожкам кладбища.

Отцовское лицо на памятнике было безмятежным, каким Егор никогда не видел его при жизни.

– Знаешь, что меня бесит? – сказал он, глядя в это лицо. – Меня бесит, что ты все всегда решал за меня.

Нет, никто не нависал над ним, не качал перед носом указательным пальцем: «Папа сказал – значит, надо». Просто папа говорил, было надо. Поэтому и будущее перед Егором развернулось таким, каким хотелось отцу. «Новости, очерки, репортажи – все это, сын, преходяще. Вечен только монтаж».

– Может, стоило дать мне чуть-чуть свободы? Ладно, журналистом я не стал. – Егор опять глотнул из бутылки. – Мог ведь хотя бы работу найти в другом месте. Помнишь, я на станцию думал устроиться? Как раз шел набор в турбинный цех. Был бы сейчас маслопупом – престижно, почетно. Но нет, ты затащил меня в свое драгоценное БМУ!

Павел Егорович заметно выделял сына среди остальных подчиненных. Если им он не давал спокойной жизни, то сыну не давал жизни никакой. Как-то раз, во время визита начальства, заметил, что Егор перед этим начальством робеет. И уж как он начал его посылать в разные кабинеты! «Главное, не оправдывайся. Никогда и ни в чем. Бери ответственность. Жизнь – твоя, и либо ты сам отвечаешь за все, что в ней происходит, либо ты не мужик».

Егор потянулся, ухватил стебель вылезшего прямо на могиле шиповника. Он оказался жестким, колючим, но Егор все-таки вытащил его с корнем. Этому шиповнику дай только шанс – все тут затянет.

Две недели назад отмечали юбилей Управления. Кучу денег вбухали, хотя последствия кризиса еще давали о себе знать. Однако Егор понимал: праздник нужен людям. Арендовал на вечер Дворец культуры. Его парни, как короли, расселись в бархатно-красных креслах, а сам он, стоя на сцене, принимал гостей. Их было много: думцы, спортсмены, учителя из подшефной школы, мэр города. Даже Пучков прибыл – собственной, обросшей толстым слоем легенд, слухов и домыслов персоной. Речи, подарки, поздравления. Когда гости отговорили, на сцену начали подниматься свои. Гончаренко, конечно, вылез, как всегда, со стихами. Как и Миляев, он был одним из тех, кто начинал работать с отцом. «Интересно, уже тогда стишки кропал или это я его так вдохновляю?» – думал Егор, приветственно скалясь Гончаренке, который старательно читал, нагнувшись к микрофону и глядя в зрительный зал:

– На монтажников – напасти,

Норовят сразить под дых,

А при той, советской, власти

Нас любили как родных.

Хоть и «с краю чья-то хата»,

Все поймут, когда припрет:

Без монтажников, ребята,

Энергетика помрет[2].

Тут Гончаренко оглянулся, подмигнул Егору:

Пусть начальник матереет

И за нас стоит горой,

Он не все пока умеет,

Но, как Папа, боевой!

В зале засмеялись, захлопали. Егор, дернув плечом, шагнул к микрофону – но там уже оказался Миляев с огромным портретом Быкова-старшего. Повернул его к залу и объявил, напрягая голос:

– Этот портрет! должен висеть! над креслом! которое Павел Егорович занимал больше тридцати лет!

Зал засвистел, еще больше захлопал и закричал.

Егор переждал шум, принял портрет отца из рук его многолетнего верного соратника и сказал:

– Спасибо, Валентин Леонидович. Но, я надеюсь, вы позволите мне самому решать, что будет висеть в моем кабинете.

– На самом-то деле я хочу его повесить, – признался Егор сейчас, потирая исколотую шиповником руку. – Хороший портрет. Да и стена, знаешь, просто кричит об этом. Но ведь они тогда еще и рожи наши будут сравнивать! Похож я на тебя или нет?

Он знал, что не похож. В мать пошел: внешность легкомысленная… Встал, слегка покачнувшись, сунул пустую бутылку в карман. Домой. Пора домой. Вот, как всегда, не поговорили толком…